I. 10

Моё милое безумие! Красота в глазах Везувия.

Новый харам — новый строй; Бьют куранты: ноль-ноль.

— Савада опять за своё? — Ага-а. Кондиционер устало брюзжит. Последний экзамен закончился полчаса назад, но никто не спешит расходиться. Нобу в непривычной манере сидит на подоконнике и нервно тормошит ручку портфеля. Запах сандала бъёт по носу. Его дорогой парфюм и вонь из-за кето-диеты разносится по коридору и смешивается с жаром от солнца, впивается в лёгкие, не оставляя попыток на спасительный вдох. Ёко сидит на корточках, уткнувшись в колени. — Снова увольнением грозит, Ками, достало. — Руки у Нобу пухлые, квадратные. Они трясутся от нервов, из-за которых он не менее часто кусает свои пухлые губы. Чёрные глаза безвольно зарываются в нейлоновую сетку спинки чужого рюкзака. Экокожа его портфеля приятно холодит руку, но быстро, к его сожалению, нагревается, и он снова заламывает себе пальцы. — Может, пойдем? — В круглое лицо Нобу впиваются до одури сверкающие в свете полуденного солнца глаза «хаски». Он шумно вздыхает и стекает с подоконника грузной массой. Сам весь по себе водянистый, округлый, с мраморно-титановой кожей и смеси из пота и дорогих духов, Нобу напоминает какую-то причудливую трусливую рыбку, распластавшуюся под давлением мира, которой ради приличия осталось найти искусственный домик в водорослях и запрятаться за этой хлипкой стенкой, думая, что его никто не съест. Хотя крупные рыбы всегда плавают с ним в одном аквариуме — спасибо папе. Нобу причавкивает, выдавая смазанное «мгм». Полуденное солнце должно было быть холодным, но четвёртый час дня распоряжается своей мощью и окутывает Японию в жаркие объятия, давя на тёмные головы чересчур сильно. Тридцать градусов жары заставляют их прятаться в холодных тенях, играя в мусорных крыс. Они перебежками снуют по кварталам, теряясь под острыми козырьками уличных рынков, магазинов и узкими теневыми квадратами от балконов. Жизнь в Токио, даже несмотря на жару, пестрит красками и пахнет своими настроениями: офисные клерки, потягиваясь, вылезают за стаканами кофе; пожилые отдыхают на лавочках или тащат на своём горбу очередную овощную тележку; дети бегут после школы по заасфальтированным дорожкам, пинают мячи, кидают камушки. Слишком пёстро и непривычно, слишком шумно течёт жизнь вне серых стен разгромленного дома. И Ёко прячется от неё в тихих переулках, надеясь, что шум обойдет их с Нобу стороной.

Кагомэ-Кагомэ

Ёко выплывает из тени дома, выходя на узкую тропинку к комбини. Прелый запах улицы, разбросанные жестянки и пожелтевшая гниющая бумага утопают в плешивых стенах многоэтажек и похожих друг на друга квадратов домов. Нобу с отвращением протискивается в стенную щель, старясь не задевать портфелем энных. Он поправляет круглые очки, задевает больной прыщ на лице и догоняет Ёко, быстрым шагом устремляющуюся в неизвестном ему направлении.

Птичка в клетке. Когда же ты выйдешь?

Они совсем неожиданно встречаются с парнем, которого он видел в «Хироси». Тот самый хам, пришедший с ещё одним вылизанным человеком к его отцу. Нобу спотыкается об свою же ногу и чуть ли не падает. Очки сползают с носа, опасно балансируя на его кончике. Нобу врезается в тонкую спину, ойкает и выглядывает из-за плеча, покрытого белой рубашкой. Бешенный пёс курит, прислоняясь к одной из плешивых стен. Его тёмные глаза резко устремляются в их сторону и удивление сменяется усмешкой, стоит ему всмотреться в лица проходящих детей.

На исходе рассвета Журавль и черепаха поскользнулись. Кто же там позади, прямо напротив?

— Оп-п-п! — Мадарамэ Шион с весёлым возгласом чуть ли не подскакивает на месте. — Пиздюк и пиздючка. — Блондин отрывается от стенки, покрытой мохом и, возможно, чужой ссаниной. От грязной, вонючей стенки, при виде которой Нобу хочется протереть руки дезинфицирующими салфетками просто потому что. — Н-нэ, вот так встречка. Ёко встаёт в ступор, удивлённо переводя взгляд на Нобу. Тот трусливо сжимает ручку портфеля, ёжится. К горлу подкатывает ком сомнений, неуверенности и какого-то подсознательного страха, облепляющего позвоночник и внутренности. Она поворачивает голову в сторону бандита, сделавшего пару шагов и выбросившего довольно резким движением сигарету. Белая бумажка, наполовину набитая табаком, наполовину ставшая пеплом, ударяется об асфальт, продолжая выпускать лёгкий дымок. — Эй-эй, малой, чёт мне каж-ж-жтся, мы не договорили тогда, а, нэ? — Мадарамэ сплёвывает горькую слюну себе под ноги. — Твой ж папка в том месте был? Как его… блин… — Эа! — Вскрикивает Нобу, стоит Мадарамэ приблизится на опасный сантиметр вперёд и нависнуть над ними, подобно скале. Высокий, взрослый, татуированный, с взлохмаченными волосами. Бешенный пёс, при виде которого Ёко нервно сглатывает, в панике судорожно выдыхая и пряча руки за спиной. Она отделяет школьного товарища от бандита, некогда ворвавшегося в её дом, отдавшего чертов брелок и не ответившего на её вопрос. — Опять ты, — насупившись, шипит Ёко, вставая в оборонительную позицию. Ноздри раздуваются то ли от страха, то ли от пренебрежения и какой-то ненависти. Всё таки этот человек по сути несанкционно ворвался в их с Къёку дом, был частью группы человека, насиловавшего её старшую сестру, и в целом не внушал доверия. — Тц. — Обычно девчонок Мадарамэ не трогает. Ну, разве что в другом смысле. — Слышь, малая… — Бешенного пса кто-то окликает из-за угла. Человек со шрамом спасительно выплывает из-за узких стен, ведущих к комбини. — Шион, так ты идёшь или нет? — Ёко отступает к потерявшему равновесию Нобу. — Что тут происходит? — Человек со шрамом устало потирает виски, завидев знакомые лица. — Да ничё. Прост встретил отпрыска того гада, а вместе с ним и твоя пиздючка. Какучё Хитто игнорирует слова Шиона, обеспокоенно всматриваясь в напуганные лица детей. Действительно, ничего необычного.

***

Не то чтобы всё рухнуло в одночасье, но Майки знатно удивился, когда из динамиков донёсся сиплый, болезненный голос, просящий его помочь. Тот, который он обычно слышал либо редкими вечерами на кухне, либо у своих ног. Тот, который за их не полные двадцать встреч успел сильно отпечататься на фоне остальных. Киока. И, конечно — блять — он не поехал. Не смог сорваться с места без объяснений, пока полудохлый Ямато лежал в своей блевоте на одном из складов в порту с его парнями. Единственное, на что хватило сил в дохлом теле, так это бросить пару слов Какучё и присмирить взглядом разошедшегося Харучиё, который готов был разнести всё в радиусе километра веселья ради и просто ждать-ждать-ждать окончания всего этого. Манджиро Сано живёт на автомате последние десять лет — буквально столько, сколько нет Токийской свастики и его драгоценных друзей. Он отмахивается от прошлого и будущего, как от надоевших мух. Сильнейшая группировка Токио становится очередным пластом и его личной головной болью. Мир давно погас для него, но… Манджиро Сано делает глубокий вдох, собирая всю свою силу и волю в один жест. Иногда краски всё-таки проникали через его собственноручно выстроенный железный занавес. — Доброго здравия, господин Харидзава, — приветствует одноименного главу синдиката Манджиро, прежде чем скрыться с ним наедине от любопытных глаз подчиненных, оставляя так же и людей самого оябуна.

***

Киока не любит открываться кому-то, кроме как телесно (да и последнее, к слову, тоже), но Джун настойчиво требует объяснений. Она, вся зареванная, запачканная соплями, на последнем издыхании придумывает, как бы избежать упрёка, как бы не дать попасться и не отпугнуть коллегу, проявляющего чересчур много тепла и заботы по отношению к ней. В конце концов Киока сморкается в платок и кое-как выдавливает из себя часть правды, умалчивая о многом. — Я всё же настаиваю, чтобы ты и Ё переехали ко мне. — С ужасом выслушав о Ямато оповещает Джун. — Это… Это ненормально. Я, конечно, подозревал, но… — Джун всё-таки не выдерживает и грязно ругается, утыкаясь лицом в собственные большие ладони, зарывается пальцами в короткий ёжик волос. — Нам стоит подать на него заявление. Киока коротко смеётся, пряча пальцы с изломанными ногтями. Посеревшая от болезни и плохого самочувствия, она сама находится на тончайшей грани истерики: — Им уже ничего не докажешь. Ни причастность Ямато, ни… Впрочем, забудь. — Она вымученно падает на диван, зарываясь в плед, пропахший потом. — Если бы всё было так просто. — Хрипит Киока, пока Джун слабо улыбается и думает, что вообще можно сделать. — Тебе нужно в больницу. — Нет! Озадаченность мелькает на его лице. — Я бы присмотрел за Ё, Киока, тебе надо поправиться. Ты видела вообще себя?! — Джун подскакивает с табурета, заламывая руки за голову. Киока лишь мрачно молчит в ответ, поджимая губы в тонкую полосу, сливающуюся с лицом. Она не хочет ложиться в больницу, ей и без того нечем расплачиваться даже за помощь старика из комбини. Киока привыкла к боли в своей жизни, к её глушению различными средствами, и всё, что ей требовалось — очередная доза из рук манджиро всего лишь найти то, что поможет вновь заглушить боль. Хотя, что делать со своей беременностью она всё же не знала. — Послушай, — глухо произносит Киока, потухшим взглядом оглядывая суетящегося Джуна. — Ты… сможешь достать то, что убьёт его? — Её голос содрогается на последних словах. — Ребёнка внутри меня. — Горячие капли заливают такие же щёки. Джун оседает обратно на табуретку, всё ещё не веря в услышанное. Ни в изнасилование, ни в беременность, ни во всё плохое, чем делилась когда-то она с ним. Однако правда режет его сознание и он понимает, что никуда не денется от реальности. Потому что реальность, где у Киоки всё хорошо — перечеркнута с её тринадцати лет. С тех самых, когда и она попала под дурное влияние Занкоку Сато. — Я бы мог помочь. — Джун тяжко вздыхает. Состояние Киоки достигает отметки «критично» и не лекарства, прописанные врачом с прошлого раза, ни антидепрессанты не помогают. — Знаю, — вяло отзывается девушка. — Но ты итак слишком много на себя взял. — Ей стыдно за то, что даже имея при себе такого ласкового и верного Джуна, мысли неизменно возвращаются к запретному плоду, приходящему и уходящему из её жизни тёмными ночами. Киока не любит открываться кому-то, но слишком сладкий Хаяси вызывает в ней чувство, от которого её выворачивает наизнанку похуже синяков и произошедшего с Ямато. Потому что Хаяси Джун никогда не заменит ей Манджиро Сано, бросающего её на произвол этой жестокой судьбы.