Глава 14. «Дело молодое»

      Школьный коридор гудел, как растревоженный улей — это был многоголосый, хаотичный гул, сотканный из криков, смеха и топота сотен ног. До звонка оставалось минут десять, народ толкался возле кабинетов, доедал прихваченные из дома бутерброды, торопливо списывал друг у друга домашку, обсуждал вчерашнюю телепрограмму. Катя стояла у широкого подоконника на втором этаже, прижимая к груди потрёпанный учебник по литературе, и делала вид, что внимательно изучает расписание, вывешенное на стене. На самом деле расписание её интересовало в последнюю очередь. Она ждала, и сердце её билось чуть быстрее обычного. Яник появился из-за угла — взъерошенный, раскрасневшийся, в расстёгнутой ветровке, из-под которой выглядывал мятый ворот всё той же отцовской рубашки. Заметив Катю, он на мгновение замер, будто налетел на невидимую преграду, словно не ожидал увидеть её именно здесь, именно сейчас. Потом на лице его медленно, как рассвет, расплылась та родная, немного растерянная, но до ужаса довольная улыбка, которую она вчера видела, перед тем как тяжёлая дверь подъезда захлопнулась между ними, забирая их друг у друга.       — Привет, — сказал он, подходя ближе. Голос его чуть сел, но он старался держаться уверенно, даже расправил плечи.       — Привет, — ответила Катя и тут же с досадой почувствовала, как предательски теплеют щёки. Вот ведь глупость — ну чего она краснеет? Взрослая девушка, шестнадцать лет уже, а ведёт себя как первоклашка, впервые дёрнутая за косичку.       — Ты чего тут стоишь? — спросил Филипп, переминаясь с ноги на ногу. — У нас же вроде история первым уроком должна быть, в триста четвёртом кабинете.       — У нас литература, вообще-то, — поправила она с лёгкой, едва заметной усмешкой в голосе. Яник осёкся и принялся разглядывать потолок с таким сосредоточенным интересом, словно там внезапно проступили фрески Микеланджело. Катя усмехнулась, покачав головой.       — Ладно, мистер внимательность, пошли на урок, а то опоздаем, — она покачала головой, но улыбка её сделалась шире, а в глазах заплясали тёплые искорки. До кабинета они шли вместе. Не держась за руки — в школе это было бы слишком вызывающе и откровенно, — но так близко, что локти их то и дело соприкасались сквозь ткань одежды. Встречные одноклассники косились на них с любопытством: кто-то ухмылялся в кулак, кто-то шептался за спиной, а Ленка Ковалёва, главная школьная сплетница и ходячий телеграф, проводила их таким долгим, оценивающим взглядом, что Катя точно знала — к большой перемене новость разнесётся по всей параллели, успев обрасти невероятными подробностями. Ну и плевать. Пусть разносят. Пусть хоть на стенах напишут. Кате побоку. Первым уроком у них и правда была литература. Они сидели за соседними партами — Филипп чуть позади и левее — и Катя кожей чувствовала его взгляд. Пару раз обернувшись, она поймала его с поличным: он делал вид, что усердно записывает что-то в тетрадь, но строчки выходили кривые, потому что глаза его были заняты совсем другим. Катя прикусила губу, чтобы не рассмеяться в голос, и повернулась обратно к доске, где Евгения Степановна монотонно, словно заезженная пластинка, бубнила что-то про лишних людей в русской литературе. На перемене они встретились в столовой. Точнее, Катя в столовую и не собиралась, но Филипп подкараулил её у кабинета и предложил составить ему компанию. Голос его звучал почти умоляюще.       — У меня пирожки с повидлом, — сказал он таким тоном, будто предлагал сокровища Эрмитажа. — Мать вчера напекла. Будешь?       — Буду, — согласилась Катя, и они устроились за дальним столиком у окна, где было меньше народу. Пирожки и правда оказались вкусными — мягкие, румяные, с густой, янтарной сладкой начинкой. Катя ела аккуратно, откусывая маленькими кусочками, а Яник уплетал за обе щеки и рассказывал какую-то путаную, сбивчивую историю про то, как они с пацанами в прошлые выходные ходили на пруд и один из них, Толя Борзов, решил искупаться и чуть не утопил новые ботинки.       — Представляешь, он их на берегу оставил, а собака прибежала и утащила один в кусты! Мы потом всем табором искали, полчаса, наверное. Нашли, но ботинок был обслюнявленный и искусанный — жуть. Катя смеялась, прикрывая рот ладонью, и ловила себя на мысли, что ей нравится его слушать. Нравится, как он размахивает руками, как путается в словах, как внезапно осекается на полуслове, встретившись с ней глазами, и замолкает, словно забыл всё на свете.       — Ты чего? — спросила она, всё ещё улыбаясь.       — Да так, — он пожал плечами и отвёл взгляд. — Просто… хорошо с тобой. Сказал — и тут же уткнулся в свой пирожок, явно жалея, что вообще открыл рот. Катя ничего не ответила, но улыбка её потеплела ещё больше, став совсем мягкой и какой-то по-новому нежной. Остальные уроки пролетели быстро. На математике их вызывали к доске по очереди, и Филипп, решая какую-то заумную задачу с логарифмами, умудрился исписать всю доску и всё ж получить свою заветную пятерку. На физике он помогал Кате с лабораторной работой, потому что сама она безнадёжно путалась в проводах и амперметрах. На географии они вместе рисовали контурные карты, и Яник, высунув язык от усердия, закрашивал Уральские горы коричневым карандашом, то и дело выезжая за линии.       — Ты не раскрашиваешь, ты малюешь, как трёхлетний, — заметила Катя, заглядывая в его тетрадь.       — Зато с душой, — ответил он, ничуть не смутившись. — За старание тоже оценки ставят, между прочим.       — Ага, ставят. Обычно двойки. Но спорить не стали. Просто сидели рядом, плечом к плечу, и слушали, как за окном шумел майский ветер, задувая в приоткрытую форточку запах тополей. После шестого урока, когда последний звонок отгремел и коридоры наполнились топотом спешащих домой школьников, Филипп догнал Катю уже в гардеробе.       — Я тебя провожу, — уверенно заявил он.       — Мне вообще-то недалеко, — заметила Катя, но возражать не стала.       — Ну и что? Провожу. Мне всё равно по пути.       — Тебе в другую сторону вообще-то.       — Значит, сделаю крюк, — он сказал это таким тоном, что спорить было бессмысленно. Они вышли из школы и направились по знакомому маршруту — мимо сквера с покосившейся скамейкой, мимо булочной, откуда пахло свежей сдобой, мимо гаражного кооператива, где местные мальчишки гоняли мяч. Говорили о всякой ерунде. Вернее, говорил в основном Яник, а Катя слушала, кивала, иногда вставляла короткие реплики, и ей было хорошо. Так хорошо, как давно уже не было. В подъезде задержались. Солнце клонилось к закату, заливая двор оранжевым светом. Где-то надрывалось радио, доносился женский смех из-за двери, лаяла собака. Катя переступила с ноги на ногу и посмотрела на Филиппа.       — Ну, вот я и дома.       — Ага, — сказал он. И не двинулся с места.       — Ты чего? — она склонила голову набок. Яник молчал. Потом вдруг шагнул ближе — совсем близко, так, что Катя могла разглядеть крошечную родинку у него на переносице и то, как дрожат его ресницы.       — Кать, — тихо позвал он.       — М?       — Я… можно? — он поднял руку и коснулся её плеча. Пальцы у него были холодные, несмотря на тёплый вечер. Катя поняла, о чём он спрашивает, ещё до того, как слова сорвались с его губ. Сердце ёкнуло и забилось где-то в горле.       — Можно, — шёпотом ответила она и прикрыла глаза. Поцелуй вышел неуклюжим. Яник промахнулся на долю секунды и сначала ткнулся носом ей в щёку, потом сбивчиво выдохнул, поправился и наконец прижался губами к её губам. Они у него были сухие, слегка обветренные и пахли яблочным повидлом из пирожков. Катя замерла, боясь пошевелиться, и весь мир вокруг вдруг перестал существовать. Не было ни двора, ни радио, ни собаки. Только он и она, и этот неловкий, по-мальчишески робкий, но до дрожи настоящий поцелуй. Лестничная клетка этажом выше тонула в густом сигаретном дыму. Миронов стоял, привалившись плечом к выщербленной стене, и лениво стряхивал пепел в приоткрытое окно. Он вышел покурить минут пять назад — просто так, без всякой задней мысли, — и теперь застыл на месте, заметив внизу две фигуры. Катя и её кавалер. Застыли. Сблизились. Поцеловались.       — Ох ты ж, — одними губами пробормотал Андрей и инстинктивно спрятался за выступ стены, хотя его и так никто не видел. Снизу донёсся голос Яника — срывающийся, полный восторга и неверия:       — Кать… Я… Давно хотел.       — Я знаю, — тихо ответила она, в голосе её была улыбка.       — Так ты… не против? Ну, чтобы мы… чтобы всё так…       — Не против, Яник. Иди уже домой, а то мать волноваться будет.       — Ага. Ага! Иду. То есть… да. Пока.       — Пока. Тишину подъезда разорвал сдавленный кашель. Катя вздрогнула и обернулась. Из-за выступа стены, там, где лестница уходила на пролёт выше, показался Миронов. Он стоял, прижимая кулак ко рту, и делал вид, что страшно заинтересован рассматриванием потолка. В зубах у него дымилась сигарета, и именно она, судя по всему, стала причиной приступа кашля. Хотя, может, и не только она. Катя уставилась на него, чувствуя, как краска заливает всё лицо.       — Андрей Александрович, — произнесла она слегка смущенным тоном. — Вы давно здесь стоите? Миронов прокашлялся, вытер выступившие на глазах слёзы и посмотрел на неё с выражением глубокого раскаяния, которое, впрочем, совершенно не вязалось с хитрой усмешкой, прячущейся в уголках его губ.       — Бандитка, ну честное слово, я случайно! — он развёл руками, чуть не выронив сигарету. — Вышел покурить, никого не трогаю, а тут вы. Я, между прочим, сразу отвернулся. Почти.       — Почти? — переспросила Катя.       — Кать, ну ей-богу, — Миронов прижал руку к груди в театральном жесте. — Я старый больной человек. У меня сердце слабое. А ты тут такие сцены устраиваешь. Да я чуть заикой не остался!       — Вы курили на лестнице, — нахмурилась Катя, скрещивая руки на груди. — И подслушивали.       — Я курил, — согласился Миронов, делая затяжку и выпуская дым в потолок. — А то, что вы там шушукались, так это я не слушал. Я, бандитка, артист, у меня слух музыкальный. Оно само как-то. Катя ничего не ответила. Она просто смотрела на него исподлобья, и Миронов, не выдержав этого взгляда, поднял руки вверх.       — Ладно, сдаюсь. Видел. Но, Кать… — он вдруг стал серьёзным и посмотрел на неё без привычной усмешки. — Я рад за тебя. Правда. Яник этот, он парень хороший. Дёрганый, правда, как заяц, но это пройдёт. Главное, что он к тебе со всей душой. А это, знаешь ли, дорогого стоит. Катя молчала, всё ещё сердясь, но где-то глубоко внутри злость уже уступала место смущению.       — Андрей Александрович, — произнесла она наконец. — Вы только Олегу не рассказывайте, ладно? Он же меня потом до конца жизни засмеёт. Миронов хмыкнул и затушил сигарету о консервную банку, стоявшую на подоконнике.       — Не расскажу, — пообещал он и, проходя мимо неё к двери своей квартиры, легонько, почти невесомо, потрепал её по макушке. — Но ты, бандитка, учти: если этот твой Яник что-то не то натворит — ты мне сразу говори. Я с ним тоже беседу проведу. Профилактическую.       — Слишком много у меня защитников, мне Яника даже жалко стало, — усмехнулась Катя.       — Да ла-адно, нечего его жалеть. Пусть знает, с кем связался, — он ей заговорщически подмигнул. Однако, когда молчание затянулось, он продолжил: — В общем, это, пойду я. А ты постой ещё, помечтай, не буду мешать. Дело молодое.       — Андрей Александрович!       — Всё-всё, молчу, — он ухмыльнулся и скрылся за дверью. Катя осталась в подъезде одна. Минуту постояла, прижав ладонь к губам, потом помотала головой, улыбнулась каким-то своим мыслям и направилась домой. За спиной у неё мягко щёлкнул дверной замок, а на душе было легко и светло, словно сегодня и впрямь случилось какое-то чудо.