Глава 13. «Должен же я знать, что за кавалер возле моей сестры ошивается.»

      Дверь за спиной захлопнулась с глухим, железным лязгом, отрезав Катю от прохлады подъезда и от Филиппа, который, она знала, ещё стоял там, внизу, прижимая ладонь к щеке. Она и сама не понимала, как решилась на этот поцелуй. Вернее, какой там поцелуй — так, едва ощутимое касание губами горячей мальчишеской кожи. Но сердце всё равно колотилось где-то в горле, а щёки горели так, что хоть прикуривай от кожи. Она прижалась спиной к холодной стене прихожей, пытаясь отдышаться и привести мысли в порядок. Получалось скверно. В квартире горел свет. Не просто горел, а горел как-то подозрительно ярко, словно в ожидании. Из кухни тянуло сигаретным дымом — значит, отец не спал. Катя на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, двинулась в сторону своей комнаты. Она уже почти добралась до спасительной двери, уже протянула руку к прохладной латунной ручке, как сквозь тишину прогремело олежкино:       — Ага-а, явилась, пропажа! Олег возник в коридоре так стремительно, словно материализовался из воздуха. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди и скалясь в самой что ни на есть нахальной улыбке. Катя замерла с протянутой рукой и вздохнула. Черт, попалась.       — Олеж, имей совесть, — пробормотала она, не оборачиваясь. — Я вообще-то спать собиралась.       — Спать? — он хмыкнул и демонстративно посмотрел на часы, которых у него на руке отродясь не водилось. — Время — девять часов, а наша Катюша, значит, спать собралась? После свидания? Не-е-ет, сестрёнка, так не пойдёт. Колись давай.       — Что «колись»? — она наконец повернулась к нему лицом и тут же поняла, что совершила ошибку. Глаза её всё ещё блестели, на щеках горел лихорадочный румянец, и Олег, разумеется, это заметил. Он прищурился, словно кот, заметивший на полу сметану, и шагнул ближе.       — О-о-о, — протянул он, разглядывая сестру с неприличным энтузиазмом. — Да ты, я гляжу, вся светишься! Прям как лампочка Ильича. Не иначе, Яник твой расстарался. Ну-ка, ну-ка, что у вас там было? Целовались?       — Олег! — возмущённо шикнула Катя, чувствуя, как румянец расползается по шее.       — Целовались! — удовлетворённо констатировал он и хлопнул себя по колену. — Я так и знал! Бать, ты слышал? Из кухни послышалось сдержанное покашливание. Катя похолодела — отец дома. Конечно, дома, куда бы он делся в такое время. Она бросила на брата испепеляющий взгляд, но тот лишь развёл руками — мол, а что я такого сказал? Вячеслав Васильевич появился в проёме кухни неторопливо, как линкор в гавани. В одной руке он держал чашку с уже остывшим кофе, в другой — дымящуюся сигарету. Был он в домашнем — в простой белой рубашке с расстёгнутыми верхними пуговицами и в тёмных брюках. Взгляд его скользнул по дочери, отмечая и раскрасневшееся лицо, и примявшееся платье, и сбившееся дыхание. Однако, в отличие от сына, он не стал комментировать увиденное. Лишь едва заметно усмехнулся и прошёл на кухню.       — Чай будешь? — спросил он спокойно, даже буднично. Катя, ожидавшая чего угодно — расспросов, нравоучений, тяжёлого отцовского взгляда, — растерялась. Она кивнула и прошла на кухню следом за отцом, чувствуя спиной ликующий взгляд Олега. На кухне было тепло и пахло кофе, табаком и почему-то корицей. На столе лежала раскрытая газета, стояла пепельница, полная окурков, и одинокая чашка. Катя уселась на своё привычное место у окна и принялась разглаживать подол платья, не зная, куда деть руки. Отец молча налил ей чай, подвинул сахарницу и уселся напротив, закуривая очередную сигарету. Олег, разумеется, не мог пропустить такое представление. Он уселся рядом с сестрой, по-свойски отодвинув её локоть, и подпёр подбородок кулаком, всем своим видом выражая живейший интерес.       — Ну, Катюх, давай, не томи, — начал он, переходя в наступление. — Рассказывай, как всё прошло. Куда ходили? Что делали? Яник твой хоть не опозорился? А то он, когда к нам зашёл, на нём и лица не было. Стоял в прихожей белый как мел, в руках — веник пожухлый, который он гордо букетом называл. Ей-богу, я уж думал, он сейчас в обморок грохнется.       — Олег, — одёрнул его отец, но в голосе его не было настоящей строгости. Скорее, лёгкое предупреждение.       — А чё «Олег»? — парень ничуть не смутился. — Интересно же! Я, между прочим, переживал. Думал, вернётся наша Катюха домой в слезах, потому что её ухажёр в лужу упал или, того хуже, стихи ей начал читать. А она, гляди-ка, вернулась довольная, румяная, и, судя по тому, как она кралась к себе в комнату, явно не хочет ничего рассказывать. А это, сестрёнка, уже попахивает заговором.       — Никакого заговора, — Катя отхлебнула чай, обжигая язык, и поморщилась. — Просто гуляли. В парке. На качелях катались.       — На качелях! — Олег всплеснул руками, словно услышал нечто невероятное. — Ты слыхал, бать? Они катались на качелях! Как Ромео и Джульетта, ей-богу! А он тебя хоть за руку держал? Или так, издали вздыхал? Катя снова вспыхнула и уткнулась в чашку. Ответа не потребовалось — Олег и так всё понял. Он откинулся на спинку стула и довольно хмыкнул.       — Держал, — заключил он с видом следователя, раскрывшего особо запутанное дело. — И, судя по твоему лицу, не только держал. Бать, ты посмотри на неё! Красная, как пионерский галстук!       — Олег, прекрати, — на этот раз голос Кати прозвучал резче. Она поставила чашку на стол и сердито посмотрела на брата. — Что ты как маленький, честное слово! Ну погуляли, ну поговорили. Что тут такого?       — Поговорили они, — передразнил Олег, но всё же сбавил тон. — Ладно-ладно, не кипятись. Я ж по-братски интересуюсь. Должен же я знать, что за кавалер возле моей сестры ошивается.       — Ты его сто раз видел, — напомнила Катя. — Вон, на день рождения мой приходил.       — Одно дело — видеть, — назидательно поднял палец Олег. — И совсем другое — когда он тебя на свидание ведёт. Это, знаешь ли, разные весовые категории. Вячеслав Васильевич, до этого молча куривший и, казалось, полностью поглощённый изучением газетной колонки, вдруг затушил сигарету и поднял глаза на дочь. Катя инстинктивно напряглась. Сейчас начнётся, подумала она. Сейчас он спросит что-то такое, от чего захочется провалиться сквозь землю.       — Он тебя не обидел? — спросил отец. Катя удивлённо моргнула. Вопрос был задан ровно, спокойно, без подтекста. Она мотнула головой.       — Нет, пап. Он вообще весь вечер… ну, джентльменом себя вёл. Руку подавал, дверь придерживал. Даже ваты мне купил.       — Вату? — радостно встрял Олег. — А ты уверена, что это был Яник, а не какой-нибудь переодетый английский лорд? Может, он ещё и серенаду тебе спел под балконом?       — Олеж, хватит уже, — тихо, но серьезно произнёс отец, и парень наконец умолк, хотя по его лицу было видно, что молчание даётся ему с огромным трудом. Тихонов-старший ещё раз внимательно посмотрел на Катю. Она выдержала этот взгляд, хотя внутри всё подрагивало. Отец всегда так делал — смотрел спокойно, не давя, но от этого спокойного взгляда хотелось немедленно выложить ему всё как на духу.       — Ну, что ж, — сказал он наконец и потянулся к пачке сигарет, но в моменте передумал и убрал руку. — Раз хорошо провела время — значит, хорошо.       — И это всё? — Олег возмущённо уставился на отца. — Бать, ну ты чего! Я тут, можно сказать, в разведку иду, информацию добываю, а ты… «Хорошо, значит хорошо». А как же допрос с пристрастием? А как же «ты смотри у меня, Янковский, если что — из-под земли достану»? Где это всё?       — Олег, — Вячеслав Васильевич устало потёр переносицу. — Я, в отличие от тебя, у своей дочери доверие ещё не растерял. Если она захочет — расскажет. А нет — значит, нечего ей рассказывать. Или есть что? Последняя фраза была обращена к Кате. В ней не было подвоха — только спокойное, отцовское: «я рядом, если что». И Катя, сама того не ожидая, вдруг улыбнулась.       — Да нечего особо рассказывать, пап, — она пожала плечами, но глаза её снова заблестели. — Мы просто гуляли. В парке. Он меня за руку держал. А на прощание я его в щёку поцеловала. Вот и всё. Последние слова она произнесла скороговоркой и тут же пожалела об этом, потому что Олег немедленно ожил.       — В щёку! — он драматично схватился за сердце. — Вы слышите, товарищи? Поцелуй! Первый поцелуй! Яник, поди, теперь до утра спать не будет, всё будет эту щеку гладить и в потолок улыбаться! Ох, Катюха, ну ты даёшь!       — Олеж, ну хорош уже, — Катя закрыла лицо ладонями, чувствуя, что готова провалиться сквозь землю. — Ничего особенного. Это даже не поцелуй был, а так…       — «Так»? — Олег развёл руками. — «Так» — это когда в автобусе случайно плечом кого-то заденешь. А то, что ты, наша скромница и тихоня, сама чмокнула парня — это, сестрёнка, уже событие исторического масштаба! Вячеслав Васильевич слушал эту перепалку с непроницаемым лицом, но в уголках его губ пряталась усмешка. Он поднялся, взял пустую чашку и направился к раковине. По дороге остановился возле Олега и легонько, почти невесомо, шлёпнул его по затылку.       — Дай сестре покоя, — сказал он. — Иди лучше статью читай. Завтра зачёт, забыл?       — Зачёт я и так сдам, — отмахнулся Олег, но со стула всё же поднялся. — А вот такое представление я ещё не скоро увижу! Ладно, сестрёнка, живи пока. Но учти — я за тобой слежу. И Янику твоему передай, что если он тебя обидит, я ему лично устрою показательное выступление со сценическим боем и разбиванием бутафорской бутылки об голову. У нас как раз реквизит новый завезли.       — Иди уже, — Катя кинула в него смятой салфеткой, но улыбнулась. Олег, всё ещё посмеиваясь, вышел из кухни. Шаги его прошелестели по коридору и стихли за дверью его комнаты. На кухне стало тихо. Только часы на стене мерно отбивали секунды да вода шумела в раковине — Вячеслав Васильевич споласкивал чашку. Катя сидела, обхватив тёплую кружку ладонями, и смотрела в окно. За стеклом чернела ночь, и в отражении она видела своё лицо — всё ещё раскрасневшееся, с глупой, совершенно счастливой улыбкой, которую она никак не могла согнать с губ. Отец вытер руки полотенцем и вернулся за стол. Некоторое время они сидели молча, но это молчание не было неловким. Так бывает, когда люди слишком хорошо знают друг друга, и им не нужно ничего друг другу говорить, чтобы сохранять приятную атмосферу.       — Пап, — тихо произнесла Катя, не поворачиваясь.       — М?       — А когда ты за мамой ухаживал… ты тоже такой… ну, дёрганый был? Вячеслав Васильевич по-доброму усмехнулся. Он помолчал, словно вспоминая что-то далёкое и очень дорогое, а потом ответил:       — Ещё какой. Первый раз, когда к ним домой пришёл, чашку с чаем на скатерть опрокинул. Прямо на белую, парадную. Тёща меня потом полгода безруким пентюхом обзывала. Катя прыснула в кулак и наконец повернулась к отцу. Глаза её всё ещё блестели, но теперь уже не от смущения — от чего-то другого, тёплого и светлого.       — Спасибо, пап.       — За что? — он поднял бровь.       — За то, что не допрашиваешь, как Олежка. Вячеслав Васильевич хмыкнул и потянулся за пачкой сигарет. На этот раз закурил — выпустил в потолок струйку дыма и задумчиво посмотрел на дочь.       — Я тебе доверяю, Кать, — сказал он просто. — И Олегу доверяю, хоть он и трепло. А если что случится — ты мне сама расскажешь, когда захочешь. Идёт?       — Идёт, — кивнула Катя и, поднявшись, подошла к отцу. Девушка мягко обняла его за плечи, прижавшись щекой к его макушке. От него пахло табаком и одеколоном — такой привычный, такой родной, успокаивающий запах. Тихонов накрыл её ладонь своей и легонько похлопал.       — Иди спать, Катюнь, — сказал он, и Катя усмехнулась, услышав такое обращение из уст отца. — Завтра в школу. Ваша директриса не любит опоздания.       — Доброй ночи, пап, — ответила она и, ещё раз сжав отцовское плечо, направилась к себе. В комнате было темно и прохладно. Катя разделась, набросила на себя большую олежкину футболку, нырнула под одеяло и уставилась в потолок. Сна не было ни в одном глазу. В голове крутились обрывки сегодняшнего вечера: качели, ветер, сладкая вата, тёплая ладонь Яника, его удивлённое лицо, когда она поцеловала его в щёку. Тихонова улыбнулась в темноте и прижала ладонь к губам. Завтра они увидятся в школе, и всё начнётся заново. Только теперь, кажется, уже по-другому.