Не учебная тревога.

Lololowka гас на глазах. Из молчаливого, но активного слушателя и наблюдателя он превратился в тень. Тихую, безмолвную, рассеянную, усталую и заторможенную. С трясущимися руками.  Он просыпался сразу усталым. С разочарованием открывал глаза и вспоминал будущий день. Искал что-то хорошее, но натыкался лишь на скорые неприятности.  Что может быть хуже графика работа-дом-работа-дом?  Криминальная, смертельно опасная работа-дом, в котором он живёт под лживым предлогом-сеансы гипнотерапии, где его кошмарит собственное подсознание-работа курьером в спешке и вечных бегах-фриланс с бесконечно трудными заданиями-сон, где его снова кошмарит второе полушарие мозга.  К горлу с самого утра подкатывает тошнота и раздражение. С самого утра начинают тормошить мысли, что ему снова надо жить. Что снова надо вставать с кровати, мыться, чистить зубы, разговаривать за завтраком, бежать выполнять задания, работать-работать-работать, а вечером — рисковать жизнью, пытаясь показаться тем, кем он не является.  Чёртов Джон. И почему у него так много знакомых и связей?  Lololowka ходит вялый. Зашуганный, дерганный, нервный. Потому что нигде не безопасно. Нигде в этом чертовом городе не безопасно. Ни дома, где его "немонтажëровость" могут раскрыть, ни на улице, где в случайный момент у горла может оказаться нож, а пуля оглушительно хлопнуть где-то над плечом. Где ему подсовывают бумажки со штрафами, где его подталкивают убивать, где он должен прятаться, уворачиваться, лгать, выдумывать, ориентироваться, изгибаться, соображать, торопиться, быстрее, быстрее, быстрее отвечай, иначе тебя пристрелят. Смерти он не так уж боялся. Она даже немного тянула к себе горячими пальцами, плавя мозг и обжигая плечи. Но бросать Дилана без тела он просто-напросто не мог. Он обещал. И он выполнит своё обещание. А потом.. Как пойдёт.  Сердце шалит всё чаще. Тахикардия упрямо стучит в грудь. Жить просто-напросто больно — ни вздохнуть, ни расслабиться, ничего. Тук-тук-тук-тук-тук — бешенно рвётся внутри, будто кто-то пытается пробить грудную клетку. Отчаянная птичка рвётся на волю.  Тук-тук-тук-тук-тук — вторит пульс в висках и громко дребезжит звон в ушах.  Кошмары не отпускают. Морозят, бьют, стискивают, режут. Пугают до внутреннего писка, до резких, болезненных вдохов при пробуждении, до сдавленного одеяла, до дрожи и глубокого чувства тоски. Знакомые и незнакомые люди. Чужие и свои. Ото всех жутко.  К душе будто привязали гирю. Весь день тянет вниз. Плечи опускаются, взгляд скользит по земле, дышать трудно. Хочется свернуться клубком в каком-нибудь уголке и спрятаться ото всех. Отдохнуть. Лежать сколько угодно времени.  Хочется, но Lo не может. Ему нельзя. У него нет времени. У него нет возможности. У него нет ничего, кроме работы-работы-работы-гипнотерапии-дома.  Он даже поесть не может нормально. Слишком часто надо бегать. Слишком часто надо быть в форме, а сытым трудно уворачиваться и бить.  Слишком жалко тратить с таким трудом заработанные деньги на дорогую еду, когда у него на счету оплата за проживание в хаусе и бесчисленные штрафы.  Это угнетает. Это подкашивает ноги и стреляет в голову мерзким чувством пустоты. Ему не нравится жить. Ему не нравится существовать. Если он будет должен быть таким всегда, нужно ли ему вообще всё это? Бьющееся в груди сердце, дышащие лёгкие, видящие глаза, чувствующие руки? Нужны ли они, если реальность так херова?  Он точно со всем покончит, как только вернет Дилану тело. И плевать на родную реальность, на "друзей", плевать на всё. Он не хочет переживать еще разлуку. Он не хочет переживать возможную амнезию. Он не хочет снова менять обстановку, видеться с людьми, которые его знают, но которых не знает он, искать новую работу, дом, заново знакомиться с миром.. Он не хочет переживать.  Давит.  И Lololowka уже не знает, куда деваться.  Он понимает, что мелко дрожащие руки, которыми его наградил стресс, довольно заметны окружающим. Он понимает, что с него летит просто куча волос. Он даже замечает светлую прядь среди обычно яркой, кудрявой и отливающей золотым каштановой шевелюры. Седина.  Он гас на глазах.  Бледнел, тускнел, выматывался, мрачнел и выглядел, как олицетворение страдания. А окружающим невдомёк: монтажёр, живёт в хорошем доме в нормальном окружении. Может, работает весь день, но не до седины ведь! Так?  Клео, вопреки желанию Lololowk'и пойти прилечь поспать, утаскивает его к себе в комнату. Осторожно мажет кремом руки и лицо, непрерывно говоря что-то про маски и уход за телом, клеит патчи на чёрных мешках под глазами, расчесывает спутанные и потемневшие волосы. Старается казаться позитивной, но в серых глазах мелькает сочувствие и вопросы. Бесконечное количество. Lololowka на них не отвечает. Прикрывает глаза и пытается расслабиться под чужими руками.  И ничего, что ему пришлось потом полтора дня ходить в золотых неоттирающихся блёстках и с четырьмя звёздочками под глазами. Только перед визитом к мафии пришлось, с горем пополам, отшкрябать от лица боевой раскрас. Ричард стал чаще обниматься. Почти при любом поводе. Смотрел на друга с огромным беспокойством и страхом в глазах. Прижимал к себе и просто твердил, что всё будет хорошо и они справятся. Пытался поддержать так, на что хватало фантазии. И так внезапно ощущались эти уверения и поддержка, будто в глаза посветили фонариком после нескольких часов тьмы.  Дилан реже стал хихикать. Реже стал «охлаждать ситуацию» шутками, реже стал опускать подробности вылазок Lololowk'и, реже стал подкалывать. Потому что как-то не уверен, что Lo сейчас в том состоянии, в котором без проблем примет критику или очередное напускное обесценивание чужой авантюры. Как-то не уверен, что следующий шаг не будет с крыши. Слишком рискованно.  Чаще хвалил. Чаще вбрасывал тихие нотки сочувствия в реплики, чаще писал что-то, поддерживающее дух. Это помогало. Не сильно, но нежность была коротким перерывом от ужасного круглосуточного напряжения. Тридцать секунд объятий, тридцать секунд осторожных мягких сообщений - и вот из двадцати четырёх часов беспокойства была минута вымученной улыбки.  Этого недостаточно, чтобы достать из петли, но достаточно, чтобы дотерпеть до финала.