Часть 1

Все в мою сторону смотрят и молчат

А я в карманы прячу мокрые ладони

Я самозванец, и меня наверняка разоблачат

      Туманное осеннее утро навевало тоску. Приоткрытое прошлым вечером окно пропускало холодный воздух с улицы, заставляя дрожать от холода под тонким одеялом. Приевшийся за долгие годы писк будильника звучал где-то на периферии сознания, повторяя себя уже в третий раз. Николь Романова сидела на краю кровати, замотавшись в одеяло и свесив босые ступни на пол, и растягивала момент спокойствия, как только могла. Будильник прозвенел в четвертый раз. Значит, на часах уже половина седьмого, и сидеть без дела больше нельзя. Николь встала, поежившись от холода, — спала она в одной только старой кофте, слишком ей большой — и быстро закрыла окно. Подгибающиеся от ветра верхушки деревьев во дворе надежды на хорошую погоду не давали, с самого утра настраивая на то, что мерзнуть она будет долго и много.       Маленькая кухня старенькой, но со вкусом обставленной квартиры, к приходу уже собравшейся на учебу Николь слегка ожила. Мать — красивая, строго выглядящая женщина, уже полностью собранная на работу и выглядящая как всегда идеально — сидела за столом, попивая кофе, и, заметив дочь, окинула ее придирчивым взглядом. Привычно нахмурилась при виде длинных митенок до локтей на руках и разных украшений, начиная фенечками и кожаными браслетиками и заканчивая несколькими подвесками, но никак не прокомментировала: в конце-концов из школьного дресс-кода в виде делового стиля Николь не выходила, даже если в их школе это было совсем необязательно и все остальные ходили в том, в чем хотелось. К тому же, право на какую-никакую, но индивидуальность в одежде, «не выходящую за рамки приличного», Николь отвоевала с боем уже давно. — Волосы прибери, как чучело выглядишь, — по какой-то причине мать всегда считала, что распущенные волосы — это ужасно некрасиво и портит образ приличной девочки-отличницы, коей и являлась ее дочь. Да и сама она ходила практически всегда с идеально забранным пучком, являя собой некий пример для дочери и не уставая на это указывать. — И тебе доброе утро, мам, — проигнорировав колкое замечание, Николь прошла мимо матери к холодильнику, намереваясь разогреть себе еды, оставшейся после вчерашнего ужина. Старалась сделать все как можно быстрее, спиной чувствуя взгляд матери, которая, очевидно, встала сегодня не с той ноги. — Я у себя поем. — Есть надо на кухне, Ника. Опять в комнате бардак устроишь, а мне потом по всей квартире пропавшую посуду искать.       Николь вновь проигнорировала недовольство в голосе матери и ушла из кухни с тарелкой в руках. Спорить и что-либо доказывать было делом бесполезным, это Романова усвоила еще лет в тринадцать. Кивнуть, улыбнуться и согласиться с родителями было проще и безопаснее всего. Главное, чтобы это никак не отразилось на ее успеваемости и не опозорило в глазах материных коллег. А там уже по ситуации: либо действительно сделать так, как сказано, либо уже по-своему, не поставив никого в известность.       Завтрак вышел сытный, но не слишком вкусный: она, как всегда, недостаточно долго грела еду в микроволновке, отчего ела по итогу едва теплое. А пустую тарелку Николь оставила на своем рабочем столе, на самом видном месте. Может, это и было глупо, но подобные действия были единственной формой протеста против родительских упреков, которая была ей доступна.       Часть завтрака по невнимательности Николь уронила себе же на колени. По любимой юбке растеклось жирное пятно, заставляя едва слышно выругаться. Пришлось переодеваться. Еще и обычно не доставляющие проблем длинные, чуть ниже лопаток, волнистые волосы сегодня совершенно не планировали облегчать Романовой жизнь. Прочесать их оказалось на порядок сложнее из-за спутавшихся на затылке прядей. В такие моменты искренне хотелось взять лежащие в ящике стола ножницы и обрезать волосы по самый подбородок. Ох, как бы она отхватила за такое… В конце концов, Нике удалось завязать волосы в низкий пучок, как будто при этом создав еще больший хаос на голове. Матери бы ужасно не понравилось.       Утро не задалось от слова совсем. Может, хоть вне дома дела пойдут лучше?       Надежды Николь разрушились сразу, как она вышла за пределы подъезда. Сильный ветер, характерный для осени, но от этого не менее противный, тут же ударил ей в лицо, неприятно задувая под ворот куртки (шарф она, конечно, забыла дома. Не заболеть бы…) и растрепывая и так с трудом собранную прическу. Ника вздохнула: путь в школу явно выйдет на порядок дольше и неприятнее, с такой-то погодой. А хуже всего было то, что у нее даже мотивации особой не было идти в школу. Ина, ближайшая подруга и по совместительству соседка по парте, болела уже вторую неделю, и перспектива сидеть в гордом одиночестве шесть уроков нисколько не вдохновляла.       По приходе в старое здание школы боевой дух у Романовой так и не появился. Взгляд в одно из зеркал, висящих в холле, только усугубил положение — волосы от ветра совсем распушились, что не то что бы прибавляло ей красоты. Права была мать, она действительно чучело. Неловкие попытки пригладить выбившиеся пряди несколько улучшили ситуацию, но все равно чувствовала себя Николь паршиво, отчего и распустила прическу совсем, прочесывая снова запутавшиеся пряди прямо пальцами. Стало, конечно, поприличнее, но от растрепанности не слишком спасало. А это вкупе с темными кругами под глазами, уже проявившимися, хотя, казалось бы, учебный год начался совсем недавно, смотрелось совсем плохо. Она будто совсем за собой не следит. Или на улице живет.       Такими мыслями она расстроила себя еще сильнее, хотя и понимала, что всем совершенно плевать на нее и ее внешний вид. Даже не заметит никто.       В классе стоял привычный гул. Одноклассники болтали, спорили, включали музыку или просто листали тик-токи. Парни по большей части где-то шатались — курили где-нибудь по углам, скорее всего. С другого конца кабинета слышался веселый голос Риты, рассказывающей про, кажется, какую-то гулянку, и противно-звонкий голос Анжелы, опять что-то высказывающей Егору. Ины на нее нет, честное слово. При ней-то капризная Анжела никогда не цеплялась к Мелу — как-то повелось еще класса с восьмого, может, когда он со своей компанией придумали клички друг другу, называть по ним. Ника этого не понимала и фыркала только. Про себя, конечно, и исключительно дома, лишь бы не услышал никто.       В общем, обычный школьный день, чуть более тоскливый только, чем обычно, ввиду отсутствия Ины под боком. Нехорошее предчувствие начало преследовать Николь только в тот момент, как в класс на третий урок завалился Ваня Кислов. «Киса», как его все называют — глупее клички, казалось, и придумать невозможно. Ну какой из него, по слухам перепробовавшего всю возможную дрянь, которую только можно было добыть подростку в их маленьком городке, раздолбая с неуемной энергией и постоянным желанием кулаками помахаться, Киса? Впрочем, не ей судить, наверное.       Непонятное напряжение, сидящее где-то глубоко внутри Ники, по непонятной ей причине никогда не отпускало ее, если он находился рядом. Особенно если им приходилось контактировать. Не то что бы они были в плохих отношениях, скорее ни в каких совсем, но какое-то странное волнение при виде него появлялось постоянно, заставляя чувствовать себя дурой. Он ведь ей ничего такого не сделал, а она едва ли не шарахется, как от прокаженного.       Может, дело в том, что когда они были помладше, он был из тех мальчиков, которые «дергают за косички» девочек. Причем в их случае это было вполне буквальным выражением. Но такая причина, наверное, будет не слишком правильной, ведь он давным-давно успокоился с таким поведением. Да и вообще он на нее внимания особо не обращал сейчас, разве что только если списать просил.       Но Николь все равно почему-то нервничала, а сегодня это чувство будто выкрутили на максимум. А он еще и уселся позади, предварительно пройдясь по ней самой совершенно нечитаемым взглядом. Привычным, на самом деле, взглядом. Он всегда так на нее смотрел, начиная класса с шестого, но который год она смысла разобрать не могла, все гадая, что ж ему в ней так не нравится, и стараясь поменьше внимания привлекать, если все-таки действительно она ему неприятна. Все-таки умел он одним только взглядом к месту пригвоздить. Этой способности она одинаково сильно опасалась и завидовала — сама Ника с трудом справлялась с любыми хоть сколько-нибудь конфликтными ситуациями, предпочитая умалчивать, если было неприятно, или не идти на контакт вообще.       А нехорошее предчувствие, заставившее ее сидеть как на иголках еще полтора урока, в конечном итоге действительно оказалось не беспричинным. — Следующие несколько занятий, — начала учительница по литературе, внимательно оглядывая весь класс, — вы будете заняты работой в парах. Вам нужно будет выполнить ряд заданий, а после — представить перед одноклассниками, — класс загудел. Ребята принялись крутиться, подбирая себе пару, слышались тихие обсуждения. Николь на это внимания совершенно не обращала, ведь знала, что как всегда будет делать все на пару с Иной, к которой между делом ради выполнения задания можно будет напроситься на ночь.       А потом учительница, как гром среди ясного неба, объявила, что пары назначать будет сама. «Вы должны уметь работать в команде с кем угодно», ага, как же. Все то же нехорошее предчувствие скрутило все внутри Ники, она легонько затрясла ногой, снимая-надевая немногочисленные колечки на пальцах. Умом понимает, что переживать не из-за чего — все учителя уже который год наблюдают неизменную пару из Ники Романовой и Ины Вороновой, всегда работающих над всем вместе, начиная с Ининого переезда и перевода в эту школу. —…И даже не думайте меняться парами, я лично за вами следить буду, — между тем продолжала разбивать ребят на пары учительница, пресекая чью-то попытку переиграть установленые правила. — А ты, Кислов, почему на первые два урока не пришел? Недавно ведь с тобой говорили про твои прогулы. — Да ну что вы так сразу, МарьВанна, я, может, по причине опоздал? — Ника мелко вздрогнула, почему-то совсем не ожидая услышать его голос за спиной. Тот звучит весело, расслабленно и слегка хитро. В общем, как и всегда, когда он даже не думает всерьез воспринимать слова учителей, уставших уже на парня ругаться. — И какая же у вас, молодой человек, может быть уважительная причина? — Так это… бабушку через дорогу переводил, конечно! Вы знаете, я вот уже бежал на первый урок, всего ничего оставалось до школы, а тут такое дело. Ну не мог ж я мимо пройти, правильно? Какой же я иначе мужчина? Ну, я и помог. А она вся давай благодарить, благословлять и все такое, а у нее в руках сумки были тяжеленные, с продуктами. Ну я и отнести их помог, конечно, как я мог иначе? — речь полилась из него так складно, как будто действительно все так и было, как будто он не врал безбожно — а он, конечно, врал, тут даже и без случайно услышанного «Да я вобще идти не собирался» пятью минутами ранее понятно. — И я, конечно, обязана вам поверить и похвалить? — Ну так еще бы. Благое дело, между прочим! — Вот ты и докажешь свои умения в благих делах и помощи другим в паре с, — пара секунд молчания, короткий взгляд на парту ближе, чем сидел Киса... — Романовой Никой.       Однокласники тут же зашумели, обсуждая. Все знали, что Николь с самого детства была тихой и спокойной девочкой, не общающейся почти ни с кем из класса и вообще сливающейся с интерьером. Пары хуже для нее просто не придумать. С другого конца класса послышалось тихое «Пиздец» — и Ника была согласна с каждой буквой. Первой же мыслью оказалось желание попробовать переубедить Марию Ивановну, доказать, что это отвратительная идея, но та, видимо, увидев это желание в ее глазах, тут же пресекла: — На тебя, Николь, правило «нельзя ни с кем меняться» тоже распространяется. Это будет полезный опыт для вас обоих. Может, Кислов наконец за ум возьмется? — Вопрос, конечно, был риторическим и с заведомо понятным «нет» в качестве ответа. — Было бы замечательно, если бы ты смогла подтянуть его слегка.       Страх сковал Николь. Она не привыкла работать с чужими людьми, и уж тем более с кем-то вроде Кисы. Ей чтобы с Иной-то сработаться и перестать бояться каждого ее взгляда понадобилось больше месяца — а это было в седьмом классе, когда Николь еще была более открытой и готовой к новым знакомствам. Кто угодно казался лучшим вариантом. С любым человеком в классе Ника со скрипом, но смогла бы найти общий язык. Но ей в пары выбрали того, на кого она не смотрит даже, опасаясь. И того, который совершенно точно скинет все на нее. Замечательно. Этот день не может стать еще хуже.       Мария Ивановна, тем временем, распределила оставшихся. Отсутствующей Ине в пары достался Боря Хенкин («Хэнк», как его опять же называли все вокруг. Ну что у них за мода на дурацкие клички, может Нике кто-нибудь объяснить или нет?), что расстроило Нику еще сильнее. С Борей поладить было бы явно проще, да и к тому же до переезда Ины они и сидели вместе на уроках, и по воспоминаниям с ним вообще проблем не было… А сейчас Николь чувствовала себя как в начальной школе, будто к ней пересаживали хулигана, чтобы она его перевоспитала. Как будто у нее других проблем не было, ей-богу.       Оставшаяся часть урока прошла в объяснениях, чего именно учительница хочет от учеников: был дан план работы, критерии, какой минимум от них ждут. Николь старалась записать каждое слово, заведомо понимая, что помощи ждать неоткуда. Работа намечалась не то что бы особенно сложная, но довольно объемная — управиться в одиночку будет достаточно проблематично, но не невозможно.       После звонка класс опустел довольно быстро. Осталась лишь пара человек — скучающий Киса, которого вот уже пару минут в очередной раз отчитывали за прогулы и опоздания, уже переступавшие порог девочки, хором попрощавшиеся с учительницей, да сама Ника, еще собиравшая свои вещи. Раскидала тетради по всей парте в поисках блокнота, да так и оставила, а теперь назад в рюкзак упаковать не могла. Едва не запыхтев от раздражения, она уже складывала вещи как попало, лишь бы рюкзак закрылся — хотелось поскорее уйти в столовую. Наконец разобравшись с этим, она побрела к выходу, невольно прислушиваясь к разговору. — Ну МарьВанна, ну что вы людей-то мучаете? Я же о маленьком совсем уступке прошу, поменяйте вы мне пару, — легкая усмешка от его наигранно-жалобного тона быстро сошла, стоило Николь только осознать, о чем именно Киса говорит. — Сказала же уже раз десять, нет. Никому нельзя меняться. Я всем твоим одноклассникам отказала в этом, с чего бы мне сейчас менять это правило? — Потому что я не могу работать с ней, — едва перешагнувшая порог Ника так и застыла на проходе, услышав эти слова. — Мы не сможем, это ж мучение одно будет. Ну поменяйте нас с кем-нибудь, какая вам разница?       От осознания, что Киса тоже не слишком рад сложившейся ситуации, Николь должно было стать легче. Вон он, даже решить это пытается, сторговаться с учителем. Но вопреки всему, стало неприятно и даже обидно. Ладно Ника, ее недовольство понятно — ей не хочется делать работу за двоих. Но ему-то что не так? Сиди да радуйся, что прицепили к отличнице, высокую оценку получишь без напряга, а он, вон, спорил, да с такой горячностью, будто от этого его жизнь зависит. — Ну что мне сделать, чтобы вы поменяли меня с кем-то? На уроки начать ходить? — Это и так твоя прямая обязанность.       Дальше Ника уже не слушала. Незачем. Непонятная даже ей самой обида засела где-то внутри. Он что, настолько хреново к ней относится? Она ведь даже не сделала ему ничего. Наоборот, всеми силами от своего общества его избавляла, отказывалась каждый раз, когда Ина, дружная с Кисой и его компанией, гулять звала, предлагала хоть попытаться круг общения расширить. Выходит, и не зря даже отказывалась, а тревожные мысли о том, что она все равно там никому не нравится, как раз и подтвердились.       День был испорчен окончательно.