Часть 2

А у меня секретов много, а слушатель — один

А мы с ним пахнем кошачьей мятой и листвой

«Алиэкспрессом» и барахолкой «Всё по сто»

Свети, свети нам, фонарь, истрать весь керосин

Включи нам фары, трамвай, сожги нас, блеск витрин

      Оставшийся школьный день прошел как в тумане. Николь по инерции училась, записывала конспекты за учителями, делала задания, даже самостоятельную по биологии написала, но вместе с тем даже не задумывалась о том, что делает. Она чутко реагировала на каждый шорох, издаваемый одноклассниками, вслушивалась в тихий шепот на уроках или в громкую болтовню на переменах. Вздрагивала, если к ней обращались по имени, после чего замечала, что на нее оборачиваются. Привлекать внимание было странно, неправильно и пугающе. Но хуже всего было понимать, что она не уверена точно, почему привлекает внимание. Она слишком странно себя ведет? Или люди до сих обсуждают то, что ей придется работать вместе с Ваней? А они это обсуждали, Ника слышала — сидела в столовой совсем рядом, то ли незамеченная, то ли просто проигнорированная.       В какой-то момент посреди обществознания Николь все же потеряла концентрацию настолько, что за шумом тревожных мыслей не услышала учительницу, которая обратилась к ней, и пришла в себя лишь в тот момент, когда та подошла к ее парте. Заметно испугавшись, она принялась извиняться, чувствуя, как к щекам прилил жар. Учительница, кажется, особенно не разозлилась, скорее забеспокоилась, — за Николь такого поведения никогда не наблюдалось — и в итоге отошла, возвращаясь к занятию.       Стыдно было ужасно. До боязни двинуться и снова привлечь к себе внимание, до усилившихся тревожных мыслей, до с трудом сдерживаемых слез и подрагивающих рук. — Эй, ты в порядке? — послышался тихий шепот из-за спины. Ника осторожно обернулась, сталкиваясь глазами с Хэнком. Тот смотрел на нее как будто бы и правда обеспокоенно, нахмурившись и чуть склонив голову. — Да, конечно… все хорошо, — она заставила себя улыбнуться и отвернулась. Ну вот, своим поведением она вынудила даже его обеспокоиться, а они ведь едва общались с того момента, как его от нее пересадили классе в седьмом.       В ее оправдание, после этого Николь действительно попыталась взять себя в руки. Несколько раз глубоко вдохнула, отсчитывая секунды, постаралась полностью сконцентрироваться на голосе и словах учительнцы, откинув все прочее. «На учебе ты должна думать только о ней, а не о посторонних делах», как постоянно говорила ей мать. Сейчас этот совет даже пригодился. Вникнув в тему урока теперь уже осознанно, Николь смогла пережить накрывающее с головой чувство стыда и накатывающуюся тревожность.       Тем не менее, особенно это настроения не подняло. После звонка она собиралась домой совершенно никакая, чувствуя себя совершенно выжатой. Буквально сбежав из класса чуть ли не самой первой, она наспех оделась, даже не застегнувшись, и выбежала на улицу. Холодный ноябрьский воздух помог немного прийти в себя и проветрить голову. Вздрагивать от холода, а не от нервов, было намного приятнее. Ника Романова, [13:42] «Денек сегодня пиздецовый, без тебя тяжко было» Ина Воронова, [13:43] «Что случилось?» Ника Романова, [13:43] «Расскажу как дома буду»       Для обратного пути Ника решила выбрать более длинную дорогу. Прошлась по людным улочкам, понаблюдав за прохожими, лица большей части которых уже давным-давно примелькались, забрела в магазин и купила себе шоколада, решив, что сладость уж точно может поднять настроение, затем — пошла к дому дворами. Подобные прогулки помогали Николь успокоиться. Ей всегда нравилось смотреть, например, на бегающих по детским площадкам детей или гуляющие парочки — столько жизни было в таких картинах.       Николь же себя причастной к этой жизни не чувствовала. Не то что бы ей совсем не хотелось, скорее не было возможности. Выращеная буквально в тепличных условиях, она достаточно поздно смогла урвать свое право на самостоятельность, и то обязательным условием этой свободы были хорошие оценки и примерное поведение. Оттого Ника и была, по большей части, зациклена на одной лишь учебе, что сказывалось на отсутствии хоть какой-то личной жизни. Со временем это вошло в привычку, и теперь уже она совершенно не представляла, как можно жить по-другому — ее потолком были прогулки с Иной и ночевки у нее же.       Хорошее настроение разом схлынуло в тот момент, как Николь зашла домой. Не то что бы что-то случилось, — из кухни был слышен звук телевизора, но мать встречать дочь не вышла, а отец всегда приходил домой очень поздно — но все равно, стоило входной двери закрыться, как вроде бы прошедшее напряжение вновь охватило Нику, как будто короткая передышка закончилась. Закрытая входная дверь будто перекрыла доступ к воздуху, запирая в подобии клетки, хотя это был ее собственный дом, где она жила с рождения. Она быстро проскочила в свою комнату, никем не замеченная, и буквально упала на кровать, уставившись в потолок.       Сердце быстро-быстро стучало где-то в горле, пока, казалось, комната сжималась вокруг Николь. Руки вновь мелко задрожали, и она с силой сжала руки в замок, но даже легкая боль от впившихся в пальцы нескольких колец не помогла прийти в себя. Стало жарко и душно, а перед глазами все слегка потемнело. Тревога вновь накрыла ее с головой, а в голове одно за другим вновь проносились события школьного дня, каждый раз, когда она чувствовала себя полнейшей неудачницей, привлекая сегодня больше внимания, чем за последние два месяца. Наверняка ее уже успели обсудить все, кому не лень, и сойтись во мнении, что она ужасно странная — если, конечно уже так не считали. Ника позорилась без конца, и это определенно не могло остаться незамеченным.       В животе заболело, как ноет всякий раз, когда ей становится страшно. В такие моменты она всегда решительно отступает, не желая рисковать, и боль отступает, но сейчас подобному даже не находится понятной причины. Даже в такой глупости Николь вновь проигрывает, в который раз за сегодня. Неужели она настолько слабая, что не может справиться даже сама с собой? Ком в горле не позволял сглотнуть, во рту пересохло, а глаза уже наполнились слезами. Она не будет плакать. Если заплачет, то признает свое поражение, признает, что снова дала слабину. Но ведь ничего же особенного не произошло, да? Ничего такого, что стоило бы потраченного на слезы времени. Ника зажмурилась, запрокидывая голову. Сжала руки сильнее, впиваясь ногтями в кожу, царапая, надеясь, что боль все же протрезвит, как это обычно бывает, но почему-то сейчас это не дало никакого результата, лишь сильнее захотелось плакать. Жалкая, жалкая, какая же она жалкая.       Судорожный вздох, прозвучавший в тишине слишком громко, стал последней каплей. После этого слезы остановить уже не получалось. Соленые капли градом катились по ее лицу, и, как бы она ни пыталась их вытереть, они все не заканчивались. Всхлипнув, Ника резким движением закрыла рот рукой, скорчилась и сжалась в комок, отвернувшись лицом к стене. Она не одна, и громкой быть не стоит, — показывать слезы матери совершенно не хотелось — но как назло именно сейчас сдерживаться выходило плохо. Напряжение за всю последнюю неделю выходило с тихим сдавленным скулежом и всхлипами. Подушка под щекой пропиталась слезами, лежать на мокром было неприятно, но и сил сдвинуться Николь в себе не находила.       Щелчок открывающейся двери заставил вздрогнуть и замереть. Кажется, ее все-таки услышали, и ей бы повернуться, но она упрямо лежала, уткнувшись в стену, лишь бы не показать зареванного лица. — Ника? Ты что, ревешь тут? — голос матери прозвучал таким громким в воцарившейся тишине, что она невольно вздрогнула. — Все нормально, — говорить громче, чем шепотом, не выходило. Ника знала, какой у нее голос, когда она ревет: надрывный и дрожащий, противный до ужаса. — Что случилось? — ей показалось, или мама действительно беспокоилась? — С учебой что-то? — Ну, просто с одноклассниками там… — и замолкла, не зная даже, как объяснить и стоит ли вообще это делать. И, видимо, молчала слишком долго, и мать все поняла по-своему: — А, вот оно как. И чего ты тогда сырость развела? — нет, ей все-таки показалось. — Ну поссорилась, с кем не бывает? Нечего реветь из-за такой мелочи, — быстрым шагом она зашла в комнату, прошла к окну и раздвинула шторы сильнее, после чего открыла окно. Стало холодно и слишком светло, и Ника зажмурилась, уткнувшись лицом в подушку. — Вот, так лучше, а то сидишь, как в норе. Успокаивайся, ничего страшного не случилось. И поешь, еда в холодильнике, — и, кажется, собиралась уже уйти, но остановилась где-то в районе дверного проема. — Я прогуляюсь с коллегами, вернусь, скорее всего, вместе с папой.       И ушла, не закрыв за собой дверь. Она всегда так делала: проявляла видимость какого-то участия, кидала дежурные фразы, а потом с чувством выполненного долга уходила. И ведь Николь каждый раз верила, что вот теперь-то матери действительно интересно, что она переживает. Может, мать действительно считала, что помогает ей? Она ведь часто говорит, что проблемы нужно решать, а не сидеть и ныть. Это, конечно, не то что бы помогало, но всяко лучше, чем отец, который в принципе особенно не интересовался Никиными делами, пропадая на работе.       Несмотря на открытое окно и холодный воздух, ей стало душно. Не столько физически, сколько морально. Так было каждый раз, стоило ей только дать слабину и показать свои расстройства родителям. Становилось стыдно, казалось, что она совершает одну глупость за другой и потом сокрушается над чем-то, что и внимания не стоит. Одновременно с тем было и обидно до ужаса: почему ее не могут хоть раз пожалеть, сказать, что все вокруг плохие, а она хорошая? Неужели она этого совсем не заслуживает?       Собственная комната показалась какой-то отчужденной и неродной. Захотелось уйти хоть куда-нибудь, да хоть в ванной на полу посидеть. Или, может, в подъезде на подоконнике… нет, тогда соседка, живущая на пару этажов выше, противная скандальная тетка, обязательно устроит истерику, что она портит подъезд, и матери потом доложит.       Ника медленно поднялась, сев на край кровати. Потерла глаза — под веки будто песка насыпали — и встала. Побрела к выходу из комнаты, где оставила рюкзак, нашла в кармане телефон. На экране блокировки светилось штук семь сообщений от Ины. Зайдя в чат, она поняла, что с момента написания последнего сообщения, где она обещала все потом рассказать, прошло больше часа. Вот ведь, заставила еще и Ину волноваться. Ника Романова, [15:14] «Я тут» «Все нормально» «Наверное» «Прости что не отвечала» «Можно я приду?» Ина Воронова, [15:14] «Конечно» «Но ты мне все расскажешь»       Отправив в ответ стикер с милым котенком, Ника принялась собраться. Умылась, завязала волосы в хвостик, переоделась, после — нерешительно подошла к зеркалу. Да, выглядела она так себе: зареванная и опухшая, с красными глазами и обкусанными губами. Оставалось только надеяться, что никого не встретит. Обойдя всю квартиру пару раз и проверив, закрыты ли все окна и выключен ли газ на плите, Ника вышла, заперев дверь, дошла до лестницы, а затем вернулась к двери, чтобы еще раз перепроверить, точно ли закрыла.       Путь был совсем недалеким, подруга жила в пяти минутах ходьбы, но все равно Николь провела эти минуты в напряжении. Понимала, что ей придется рассказать обо всем Ине — та, пусть и видит не слишком хорошо, все равно не слепая, а у Ники на лице написано, что она ревела. С каждой минутой обдумывания того, как все объяснить более связно, становилось страшнее: она и сама понимала, что расстроилась и накрутила себя по факту с ничего, раздула как всегда из мухи слона и просто нашла лишний повод поплакать. Но деваться все равно было некуда, пусть и живот от волнения скручивало, когда Ина открывала дверь в квартиру. Она выглядела почти что и не больной даже, только небрежно собранные на затылке выбеленые волосы да уставший заспанный вид говорил о том, что она не совсем здорова. — Ну и чего ты?.. — и, переступив порог, утянула Нику в объятия.       Впервые за две недели Николь по-настоящему расслабилась. Сжала в объятиях подругу в ответ, спрятала зареванное лицо в ее плече и тихо прошептала что-то вроде: «Да там совсем бред такой…». В ответ Ина обняла ее лишь крепче, покачавшись в разные стороны, и затянула в квартиру. Ника почувствовала себя так, будто вернулась домой.       Они устроились в комнате Ины. Та, очевидно, заметив, в каком Николь состоянии, принесла чаю с остатками шоколадки, которую, по ее словам, ей приносил вчера вечером Мел. Ина глаза закатывала, когда это рассказывала, мол дурью он всякой мается и нечего ей сладости таскать с такой регулярностью, будто у него денег слишком много, но было видно, что ей приятно такое внимание.       Ина все говорила и говорила, рассказывая одна за другой веселые истории, которые у нее успели накопиться даже за то время, пока сидела дома, а Ника была ужасно рада слышать ее вживую. Не только потому, что соскучилась, но еще и надеясь, что за болтовней подруга совсем забудет про то, что хотела допрашивать ее саму.       Но, конечно, ожидания не оправдались. Пришлось рассказывать. —…Совершенно не понимаю, почему она вдруг решила, что мы, взрослые уже люди, не можем сами найти себе пару, — она, возмущаясь, откинулась на спинку дивана, запрокидывая голову. — И, представь себе, даже нас разделила! — Серьезно? Кощунство, — Ина, пусть и, очевидно, относилась к этому проще, все равно была расстроена. — И чем же ей наши хорошо подготовленные, грамотно составленные и полностью соответствующие теме доклады не угодили? — Не знаю… Может, завидует, что сама так же хорошо не смогла бы сделать? А ты с Борей кстати, знаешь? — Да? Класс. Мог попасться кто похуже… с Хэнком хоть сработаться можно без проблем. — А Егор с Анжелой. — Знаю, писал уж. И она ведь ему на шею сядет, а он и рад только… — подруга состроила недовольную мину. Она подружилась с Мелом еще давно, когда только переехала. Они были неуловимо похожи в своей меланхоличности и какой-то серьезности, в склонности к философии и пространным рассуждениям. Ина, родившаяся и выросшая в Петербурге, кажется, с самого рождения пропиталась той атмосферой, что тянет людей в этот город. Вот и Мела приманило. Почувствовал что-то свое, а только переехавшая на чужое место за сотни километров Ина и рада была любым знакомствам, хоть и держалась первую неделю неприступой и отстраненной. И вот теперь, спустя несколько лет, по праву называла его лучшим другом, а потому и бесилась неимоверно с его неумения выбирать себе любовные интересы. Вернее, интерес один и тот же, многолетний, затяжной и совершенно безнадежный по мнению абсолютного большинства. — Писал мне, довольный весь такой, — Ина даже не пыталась скрывать, насколько ее раздражает сложившаяся ситуация. — Нет, он, конечно напрямую прям не говорил, что рад, но это и так понятно. Ему лишь бы лишнюю минуту с ней провести. Он говорил еще, что Киса там из-за этой всей херни какой-то мрачный весь ходит, а че случилось как всегда не говорит. Не помнишь, с кем он там? Не представляю даже, кто там мог быть, чтобы его это реально парить начало.       Только пришедшая в себя и откинувшая тревоги Николь вновь почувствовала, как внутри что-то рухнуло. Вот оно, значит, как? — Со мной он, — и поймала на себе недоверчивый взгляд. — Да ты гонишь… И че он тогда выебывается? — Вот у него и спроси. Он после урока пытался сторговаться с Марией Ивановной, чтобы она ему кого-нибудь другого вместо меня выдала. Прикинь? — Ты из-за этого такая расстроенная, что ли? — Ина, конечно, как всегда проницательна и уловила грустные нотки в Никином голосе. — Да не только. Это просто… не знаю, из колеи выбило. Он так вдохновленно уговаривал — пришлось задуматься, что со мной не так. — Да все с тобой так. Вот идиот, а. Ему золото досталось, а он еще недоволен. Странно… — Ина задумчиво уставилась на висящие на противоположной стене виниловые пластинки. — Что странно? — Он никогда о тебе ничего плохого не говорил. Вообще. А Киса ведь не молчит никогда, если ему кто-то реально не нравится, знаешь? Ему только дай повод обругать кого-нибудь. — Может, он просто при тебе не говорил ничего. Я могу так-то его понять, я ведь не… — и, поймав на себе скептический взгляд, стушевалась, решив, что если не хочет получить по голове, то заканчивать мысль не будет. — Ну, мы слишком разные и, очевидно, что он не слишком хочет связываться с той, кто будет требовать от него участия и нормальной работы. Да и проблема-то не в нем, на самом деле. Я просто после этого совсем рассеянная стала и позорилась как только могла. Вот меня и накрыло. — Я уверена, никто даже не обратил внимание. А если кто и заметил, то забыл уже. Серьезно, не переживай так… Если кто че скажет тебе, то я разберусь, обещаю. И с Кисловым разберусь, если будет вести себя как придурок с тобой. Говорю на случай, если ты сомневалась в этом.       Разговор с Иной действительно помог. Она никогда не осуждала Нику за излишнюю эмоциональность и восприимчивость, наоборот — поддерживала, как могла, и давала советы. Стало легче, пусть и не полностью, и теперь Ника могла пойти в школу на следующий день без такого чувства, будто идет на казнь. Или ей просто хотелось верить в это.       Так что вечером, делая домашнее задание, Николь действительно практически ни о чем не переживала, кроме разговора с матерью, где та снова спрашивала на счет ее слез днем, а сама Ника упорно твердила, что ничего страшного не случилось и она действительно расстроилась по фигне. Параллельно с домашним заданием она переписывалась с Иной, скидывая той темы с уроков, которые та пропустила из-за болезни, и, на автомате нажимая на уведомление, лишь краем глаза посматривая в экран, она не сразу заметила, как оказалась в другом диалоге: совершенно пустом, помимо трех отправленных собеседником сообщений. [21:34] «ку. че там по заданию этому? че мне делать?» «и че там вообще от нас надо» «?»       Николь подняла взгляд к верхней части экрана, перепроверяя. Там виднелось: «Иван Кислов, был (а) в 21:34». На миниатюре аватарки светилась его фотография.