Снова молчание сменяешь на крик
Давай вот просто так поговорим
Обиды пылают внутри
Но мысли потушат все то, что горит
Пусть не гаснет этот свет
Тот, что видел я в тебе
— Ты совсем ёбнулась?
Николь не хотела этого говорить. Правда не хотела. Знала, что ни к чему хорошему это не приведет. Конфликты — ни разу не ее сильная сторона.
— Что? — Анжела, до того с плохо сдерживаемой улыбкой смотревшая в сторону хлопнувшей двери, перевела на Нику удивленный взгляд.
— Как у тебя наглости вообще хватает на такое? — Голос предательски начинал дрожать. Не от страха, нет. От едва ли сдерживаемой злости. — Или это от недостатка мозгов?
Анжела открыла рот — и тут же закрыла. Видимо, настолько у нее в голове не укладывалось то, что Ника действительно подняла на нее голос. Романова знала: ступор этот временный, и с секунды на секунду начнется скандал.
Ну и насрать. Она обязана была это сделать. Вступиться за Ину — это дело чести. Даже если ее трясет от накативших эмоций.
А ведь день так спокойно начинался…
***
Незаметно наступивший декабрь предвещал — помимо кучи контрольных и нервотрепки — приближение праздников. Это же, следовательно, вело к традиционным школьным мероприятиям. Короче говоря, обязаловка. Мало кому действительно интересная, зато позволяющая прогулять несколько лишних уроков. Конечно, были и те, кто на полном серьезе вовлекался во всю эту движуху, но таких было меньшинство. В их классе, к примеру, это стабильно, из года в год, были Ритка да парочка ее подружек — Ксюша со Светой. Другие же участвовали постольку поскольку. В основном, девчонки, конечно. Ну, и Локон. Ему только дай повод помаячить, тот он еще павлин.
Ника с Иной обычно отсиживались в уголке. Ника — потому что жутко стеснялась; Ина же — потому что плевать на это хотела. Их максимумом было встать где-то скраешку на общей песне, потому что обязательно надо там стоять всем. Ну, и Нику иногда вытаскивали стишки читать, видимо, по старой памяти: класса до седьмого мать постоянно Николь подталкивала участвовать в конкурсах чтецов и прочей ереси. Наверное, хотела создать повод похвастаться перед коллегами. В любом случае, Романова просто перестала сообщать матери о таком, а та, к счастью, и не спрашивала.
В этом году, однако, отмазаться не вышло. Классная, внезапно захотевшая в этом году лично проконтролировать их участие в мероприятиях, подгадила всем. Главным образом тем, что обязала участвовать парней (и им хреново, и девочкам с ним возиться — танцам учить). Хотят они или нет, ее не волновало. «Надо своим девочкам помогать и не сбрасывать на них всю работу» — и точка. Такое решение вызвало бурю эмоций. Негативных, конечно же. Все разом заныли, точно дети малые, наперебой пытаясь уговорить классную передумать. Нике даже жаль их стало. Но комментарии Ины, которые та на ухо ей нашептывала (в основном про «своих», конечно — то есть, троицу из Мела, Хэнка и Кисы), жалость пересилили. Не прошло и минуты, как они на пару хихикали, посматривая на пришибленных ребят.
И все бы ничего, но их веселье парни заметили. Мел возмущенно вытаращил глаза на свою, вообще-то, лучшую подругу, которая таким подлым образом над ним ржала; Хэнк просто закатил глаза, видимо, совершенно не удивленный; Киса же, одними губами сказавший «нахуй иди», вдруг подал голос:
— А Воронова тоже хочет участвовать. Стесняется, вон, просто сидит.
— Чего?.. — улыбки на лице Ины как не бывало. — Не, подождите, я…
— Замечательно, — классная тут же записала очередную фамилию, даже не пытаясь Ину выслушать. Та забегала взглядом по одноклассникам, пытаясь, наверное, придумать хоть что-то, и в итоге остановилась на Николь.
— А Ника тоже тогда будет, — произошедшее Ина чуть позже оправдала как «я запаниковала» и «если уж страдать, то вместе».
А страдать они планировали по полной программе.
Стоит сказать, что, помимо стандартного номера от каждого класса, в программе планировались и более общие: стишки, отдельные выступления более талантливых ребят, какая-нибудь общая песня… и, конечно, для этого всего нужны были добровольцы. Большую часть работы забрали активисты: та же Рита, например, захотела играть Снегурочку для младших классов, а для старших — быть в числе ведущих. Кое-какие роли разобрали ребята из параллельного класса (им такая движуха была интереснее, чем одноклассникам Ники); часть, очевидно, ушла тем, кто сам хотел выступить. Но все еще оставались те номера, которые требовали большего количества человек. Так Николь и оказалась стоящей на сцене с листочком с парой четверостиший стихотворения про Новый год в руках. Справа от нее стояла девочка из параллели с очень красивым, явно поставленным, голосом, а слева — Киса.
Каким образом снова так вышло, Ника понятия не имела и понимать не хотела. Пора было, видимо, уже смириться, что теперь он собирался маячить рядом абсолютно всегда. И если раньше (да буквально несколько дней назад!) это вызывало какое-то трепетное волнение, то сейчас скорее раздражение.
С того случая на уроке Кислов упорно делал вид, что ничего такого не случилось, и вел себя, как обычно. Даже Никин хмурый настрой и отсутствие видимой реакции его совершенно не останавливали.
Вот и опять он, пройдя мимо по сцене, чтобы встать рядом, скорчил страдальческое выражение лица. Сомнений, что придуривался он конкретно перед ней, не было — ведь он дождался невольно вырвавшегося смешка с ее стороны, прежде чем оказаться сбоку. Ника же, обругав себя за то, что не сдержалась, уткнулась в текст, лишь бы случайно не скосить взгляд в его сторону. Кажется, Киса тогда даже что-то ей сказал, но Николь его не слушала. Пыталась не слушать. И вообще забыть, что он рядом стоит.
Забыть получалось хреново. Мало того, что она всем телом буквально ощущала его присутствие, так он еще и постоянно привлекал внимание. В большинстве своем тем, что очень плохо рассказывал свои строчки. То слово забудет, то с интонацией беда… короче, Нику беспрестанно корёжило.
Причем прогоняли этот стих они не раз и не два. Если уж не выучить наизусть, то по листочку читать без запинок вполне можно было. Или, может, он специально? Надеялся, что так его заменят на кого-то другого? В любом случае, тактика явно была не рабочей, а скорее раздражающей. Как минимум Николь точно. Именно поэтому она в какой-то момент и наплевала на выставленное ей же правило «не реагировать» и принялась ему подсказывать. Просто чтобы это моральное насилие наконец закончилось.
— Какая удача, что тени легли… э-э… вокруг… — Кислов в очередной раз запнулся на том же месте. Ника закатила глаза.
— Вкруг! — исправила она его. — Я уже твои слова запомнила, а ты все никак.
— Какие мы злючки, — хохотнул Киса сразу же после того, как домучал свой отрывок. Никино злобное шипение его нисколько не впечатлило. — Это просто дурацкое школьное выступление. Че ты такая серьезная?
— Ты по ушам мне ездишь. Хоть немного постарайся.
— Да кому не похуй?
Романова поджала губы. Она не понимала, как так можно. Как у него выходило не париться совершенно ни о чем? Неужели нет ничего такого, что его действительно взволновало бы?
Учеба? Очевидно, нет. Ника не припомнит ни одного момента, когда он бы переживал по поводу полученной оценки. Или замечания. Или выгона из класса. Или вызова к директору… короче, учеба — последнее в списке его приоритетов.
Друзья? Ну… нет, конечно, друзья ему были дороги. С Хэнком и Мелом они крепко дружат с начальной школы, и за все это время Николь ни разу не замечала, чтобы они ссорились настолько, чтобы их дружба стояла под вопросом. Без конфликтов не обходилось, очевидно, — Ина всегда рассказывала ей, когда в компании случались разлады — но причин действительно переживать на эту тему тоже не было.
Отношения? Смешно. Киса за это никогда не цеплялся. Кажется, серьезных отношений у него ни с кем не было. Возможно, разве что та девушка... с синими волосами. Но информации об этом не было совсем. Лишь сплетни об интрижках. Да и неудивительно, что он не парился: молодой и жутко красивый парень ведь. Кого хочешь склеит.
Чужие чувства тоже мало его интересовали. Вспомнить только ту ужасную контрольную. Подставил, довел до слез, а потом еще и заставил ее чувствовать себя дурой за то, что вполне справедливо расстроилась. А теперь еще и игнорирует этот момент совершенно, предпочитая вести себя так, будто ничего не случилось.
«Да кому не похуй?»
Точно не ему.
Хотела бы Ника, чтобы ей тоже вот так было на все похуй. Но реальность такова, что она стоит и злится на то, что похуй Кисе.
Помимо этого, она злится на то, что он сейчас стоит и корчит рожи ржущим друзьям. На то, что он такой весь беззаботный и веселый, хотя виноват перед ней. А еще на то, что он даже дурацкое «спасибо» не сказал за то, что она, несмотря на обиду, пытается ему тут помочь и подсказать. Но больше всего ее бесит то, что, несмотря на все вышеперечисленное, она хочет, чтобы он был рядом. Ей, блять, все равно нравится его присутствие. И даже сквозь гулкую обиду, засевшую внутри, она чувствует это блядское притяжение, заставляющее вновь и вновь искать его взглядом. Искать, а затем украдкой смотреть. Нет, не смотреть даже. Любоваться.
Да, больше всего на свете Ника злилась на Кису за то, что не могла отделаться от мыслей о нем. Он одним своим присутствием разбавлял ее изнуряюще скучную, однообразную жизнь. Так глупо. Сколько они общаются, месяц? Всего лишь. Не срок даже. Ну как можно было так к человеку привыкнуть за столь короткое время? Дура-дура-дура.
Хотелось сбежать. И не хотелось одновременно. Господи, да что ж за каша у нее в голове. Теперь так всегда, что ли, будет? Попыталась расширить круг общения — и тут же схлопотала какую-то очень странную зацикленность на человеке.
А конкретно сейчас — еще и на том, как он хреново читает свою часть. Причем уже, видимо, специально (слишком уж довольно он посмеивался, когда ему замечания делали). Пару раз она порывалась одернуть его, но тут же себя останавливала. Ему ведь этого и надо — внимания. А потакать ему совершенно не хотелось.
На пробный прогон вступительной части мероприятия и стихов они в итоге потратили времени раза в два больше, чем могли бы. Учительнице, за это ответственной, зачем-то вот так сразу хотелось увидеть приближенный к идеалу результат, а половина участвующих безбожно лажали. С каждой минутой, проведенной на ногах, Николь все больше завидовала сидящей в зале и залипающей в телефон Ине. Хуже было только то, что стишки — это еще полбеды: с горем пополам, но выучить пару четверостиший можно было, тем более чуть меньше, чем за целый месяц. Уж этому они к десятому классу научились.
А вот танцевать — нет, что означало заведомое отсутствие возможности сделать что-то действительно необычное. Девочки-активистки (Рита с подружками), тем не менее, с энтузиазмом принялись за продумывание идеи, как только их класс перебрался из актового зала в танцевальный. Порядком уже замерзшая Ника была рада оказаться в теплом помещении и наконец уселась на лавку в углу зала, наблюдая за тем, как девочки тихо обсуждали варианты. Время от времени с их стороны слышалась музыка, иногда они пробовали какие-то движения, смотря на получившееся в огромные зеркала, развешанные вдоль одной из стен. Они выглядели настолько воодушевленными, что даже интересно стало, что там в итоге выйдет.
А потом началась репетиция и попытки научить хоть чему-то остальных. Девчонки действительно старались разложить все движения по полочкам, показать их максимально просто. Ника реально втянулась в какой-то момент. Движения, легкие, но энергичные, классная песня — все это могло вылиться в действительно хороший номер, если бы парни не возмущались без конца. То им неудобно делать, то движение слишком уж манерное, бла-бла-бла. Весь настрой портят. И даже несмотря на их несговорчивость и откровенные истерики, девочки приложили максимум усилий, чтобы этим самым парням было комфортнее всего. Большую часть времени они просто стояли позади, создавая эффект толпы. Небольшой кусок, когда они танцевали, выходил всего секунд на тридцать. Тогда, казалось, всех всё начало устраивать.
Но ровно до того момента, как Рита объявила, что фрагмент танца будет проходить в парах. Нытье, жалобы и истерики в духе «с этой я не хочу, с тем я не буду» полились со всех сторон, не дав Рите договорить. Она же, не собираясь продолжать, пока одноклассники не успокоятся, лениво переводила взгляд с одного на другого, пока не остановилась на Нике, все это время за ней наблюдающей. Завидев чуть ли не единственного заинтересованного человека, она покачала головой, после чего закатила глаза, выражая свое отношение к происходящему. Романова состроила жалобное выражение лица в ответ, пожимая плечами.
Наконец, крики стихли. Не потому, что все смирились — просто с отсутствием реакции устраивать балаган уже было как-то неинтересно.
— Ну че, успокоились? Слушаем меня теперь, — громкий, слегка раздраженный голос Ритки прорезал наступившую тишину. — Полноценный вальс устраивать мы не будем, все равно не справитесь. Просто сделаем пару кругов в парах… и еще несколько движений. Уж полторы минутки вы в состоянии выдержать? — последнее относилось скорее к парням и было вопросом чисто риторическим.
В теории элемент был несложным. Они образовывали два кольца: один — парни, стоящие спинами друг к другу; другой — девочки, перебегающие по этому самому кругу и прокручивающиеся вокруг собственной оси каждый раз, как оказывались напротив одного из мальчиков и брали его за руку. Затем же, по прошествии определенного куска песни, они чуть меняли свое расположение, образовывая пары, и проходили еще круг, только теперь — вальсовым шагом.
На практике, конечно, получалось черт-те что. Все путались, сбиваясь с ритма. В один момент шли быстрее музыки, в другой — наоборот, не успевали. Сложности добавляло и то, что «закрепленных» пар не было. Ориентироваться на четкое «мне нужно дойти до вот этого места» не получалось. К тому же, такая случайная расстановка пар приводила к каким-то совершенно непредсказуемым вариантам.
Быть в паре с, например, Мелом или даже тем же Ильей Кудиновым, приятно. Они достаточно внимательны и осторожны, чтобы и на вальс зайти правильно, и при этом не потерять по дороге партнершу — а это учитывая нулевой опыт танцев и легкую неуклюжесть с непривычки. Другое дело — оказаться в паре с кем-то вроде Локона. Он, вместо того чтобы делать свое дело, принимался откровенно выпендриваться, отчего его потуги в танцы становились еще более неловкими и неумелыми. К тому же, казалось, рот у него не закрывался от слова совсем, поэтому то и дело с его стороны были слышны идиотские комментарии. Разок он даже получил за это от кого-то от девчонок, после чего на время успокоился. К сожалению, героиню, заткнувшую его, Ника так и не увидела.
Да и не до этого ей было. Все ее внимание целиком и полностью было сосредоточено на том, чтобы не оказаться в паре с Кисой. Временами она из-за этого совершенно сбивалась с ритма, подгоняя таким образом всех девочек, за что было крайне неловко. Но это было лучше, чем перспектива находиться в обнимку с Ваней. Пусть и только по делу.
Особенно только по делу.
Большую часть времени удача и правда оказывалась на ее стороне. Николь успевала в последние пару секунд пройти дальше, оставляя Кислова позади. Иногда это не удавалось, и тогда она просто старалась игнорировать происходящее. Концентрировалась на чем угодно, но не на человеке, который вел ее в танце. В большинстве случаев — просто смотрела под ноги, якобы следила за своими движениями.
— А ты в курсе, что во время вальса надо на партнера смотреть? — послышался в один из таких моментов голос Кисы.
— Угу, — кивнула Романова, не удостоив его и взглядом.
— А че ж тогда в пол залипаешь?
— А это не вальс, — сверху послышалось фырканье. Никины потуги в язвительность его явно забавляли.
Казалось, он собирался как-то продолжить этот вымученный диалог, но их прервал внезапный вскрик сбоку. Они синхронно повернулись, остановившись: источником звука оказалась Анжела. Лицо ее перекосилось, словно от боли, а взгляд был направлен на стоящую рядом Ину.
— Смотри, куда прешь! — на повышенных тонах продолжила Бабич. Ника напряглась. От ссоры этих двоих не жди ничего хорошего.
— Да случайно я! — принялась защищаться Ина. — Это ты музыку не слушаешь и копаешься на одном месте.
— «Случайно»! — передразнила Анжела, закатывая глаза в излюбленной манере. Над ухом послышалось тихое, но вполне четкое «Истеричка». — Ты мне чуть ногу не отдавила, корова!
А вот это был удар ниже пояса. Николь перевела взгляд на Ину, в тревоге всматриваясь в ее лицо. Только бы она, как обычно, пропустила слова Анжелы мимо ушей…
— Я еле задела тебя. Не надо драму на ровном месте закатывать.
— Если это — еле задела, боюсь представить, что было бы, если б ты всем своим весом на меня навалилась.
Пиздец.
Ина, секунд тридцать постояв в полнейшем ступоре, резко сорвалась с места. Дверь зала закрылась за ней с громким хлопком. Ника безотрывно смотрела туда, лихорадочно соображая. Из раздумий ее вырвало легкое прикосновение к тыльной стороне ладони. Романова внезапно поняла, что все это время изо всех сил сжимала Ванину руку (они, отвлеченные на ссору, так и не отошли друг от друга), а он, словно пытаясь успокоить, поглаживал пальцем ее ладонь. Ника же, совершенно инстинктивно, словно испугавшись этого касания, одернула руку.
Это инородное, такое неподходящее ситуации действие вернуло ее в реальность. Вместе с этим, вместо ступора, на нее накатила паника, а вместе с ней — злость. Все внутри кричало, что оставлять это вот так нельзя. Сомнение, однако, все же перебивало острую нужду восстановить справедливость и защитить подругу. Сразу возник логичный вопрос о том, что она вообще скажет. Ника ж с конфликтами вообще на «Вы».
Романова в нерешительности перевела взгляд на Анжелу, взвешивая все «за» и «против». А потом увидела: Бабич смотрела в сторону захлопнувшейся двери, поджав губы и сдерживая тем самым улыбку. Она знала, на что давить. И это было хуже всего. Эта сука не просто захотела кольнуть Ину, сказав хоть что-то неприятное. Она намеренно выбрала то, что было больным местом.
И вот тогда Ника не сдержалась. Слова вылетели сами по себе. Она не смогла остановиться. Да и не хотела, пусть ей и было дико страшно. Но в этот момент хотя бы попытаться осадить Анжелу казалось необходимостью. Хотелось на глазах у всех высказать ей. Заставить ощутить это липкое, неприятное чувство, когда проебался, а это увидели и запомнили.
Именно поэтому «Ты совсем ёбнулась?» произнеслось так легко. Именно поэтому, несмотря на подрагивающие в волнении руки, которые она сжала в кулаки, чтобы унять дрожь, Ника не отступила. И поэтому же она не стала ни за кого прятаться, напротив — вышла вперед, готовая поругаться с одноклассницей.
— Я бы попросила тебя, Ника, обойтись без оскорблений в мой адрес, — высокомерно начала Анжела. Нике же захотелось заржать в голос.
— То есть, тебе можно, а нам нет? С чего вдруг такие привилегии? — Романова отвечала ей медленно, четко проговаривая каждое слово. Думая, что собирается сказать, наперед.
— А в каком месте я не права? Я ничего такого и не сказала. Если Воронова настолько не выносит критики в свой адрес, я ничего не могу с этим поделать.
— А с чего ты вообще решила, что твоя критика хоть кому-то нужна?
— Я, по крайней мере, не убегаю плакать от парочки слов! — Ника едва сдержала смех. Ну да. Она всего лишь начинает строить из себя оскорбленную девочку, на которую гонят почем зря.
— Это ты так пытаешься внимание перевести с того, что как бревно танцуешь?
— О, ты ранила меня в самое сердце! — Бабич театрально прижала руку к груди, всем своим видом показывая, что Николь зря старалась. Вот только от Романовой не укрылось то, что Анжела, на секунду поджавшая губы, стала только злее — а значит, Никины слова ее все-таки хоть немного, но задели. — Нашла из-за кого грызться. Смешно даже. Такие слащавые подружки, что блевать тянет. Надеюсь, это не заразно.
— Сердце? Не смеши. Если б у тебя сердце было, может тоже бы подруги появились. А так ты только перед мальчиками хвостом крутить горазда!
Ника сделала шаг в сторону Анжелы. До ужаса хотелось вцепиться той в волосы. Злость, только нарастающая с каждой сказанной фразой, не находила выхода. Казалось, сейчас что угодно могло сработать катализатором.
— Ну, ну, девчонки, успокойтесь. Покричали и хватит.
Между ними внезапно вырос Киса. С совершенно умиротворенным — даже довольным как будто — видом он лениво расставил руки, как бы призывая их успокоиться. Сука, да он издевается? Миротворец, блять.
— А ты вообще помолчи! — их с Анжелой голоса слились в один. Хоть в чем-то они оказались согласны.
Находиться в зале больше не было никакого желания. Конфликт с Бабич никакой пользы далее не принесет, а разговаривать с Кисловым не хотелось вовсе. Резким движением крутанувшись на месте, Николь направилась в сторону выхода. Нужно найти Ину.
Осталось только понять, где она могла быть. К счастью, запрягли деятельностью их классы во время уроков — так явно проще. Сразу, например, видно, что в коридоре подруги нет. Все ближайшие подоконники, обычно облюбованные Иной места, тоже оказались пусты. Значит, следующий вариант — женский туалет.
— Ин, ты здесь? — осторожно спросила Ника, заглянув в туалет. Ина сейчас, очевидно, явно не в самом лучшем настроении, и Романова по опыту знала, что в такие моменты стоит быть крайне осторожной в подборе слов.
— Тут я, — приглушенный голос послышался чуть дальше.
Ника прошла в помещение. Показался ряд раковин с висящим над ними зеркалом во всю ширину стены. Напротив самой дальней от Ники раковины нашлась умывающаяся Ина. Романова медленно подошла к подруге, встав чуть позади.
— Ты ж ее не послушала? — но вместо ответа Воронова лишь утерла лицо, мрачно посмотрев на нее сквозь отражение. — Ин?
— Что?
— Скажи, что не поверила ей.
— Не вижу в этом смысла… — Ина отвела взгляд и перекрыла воду. Теперь она придирчиво рассматривала собственное лицо.
— Ин, ну… — Ника замешкалась, подбирая слова. Чтобы не молчать неловко, обошла подругу и пристроилась у соседней раковины, облокотившись о нее. — Она ж специально придумала что пообиднее.
— Знаю… не легче, — Ина провела рукой по щеке, затем повернулась, чтобы рассмотреть вторую половину лица, и недовольно поморщилась.
— Никто так не думает, — попыталась убедить ее Ника. Знала, что не получится — такой разговор у них не в первый и не во второй раз — но не могла не попробовать.
— Кроме той доли, что поддержали ее высер? — огрызнулась подруга.
— Да никто ее не поддержал!
— А то незаметно было! — Ина повысила голос, наконец повернувшись на Николь. Стало еще очевиднее, насколько ее задел комментарий Анжелы: ей вновь начало казаться, что все на нее смотрят и согласны с подобными заявлениями. Вот черт. А ведь у нее только наметился прогресс в этом… Ина же, тем временем, продолжила. — Волосы бы ей повыдирать.
— А я… почти это и сделала. Прикинь? Наехала на нее.
— Да ну. Трындишь.
— Клянусь! Видела бы ты ее лицо, когда я на нее голос повысила. По-моему, она вообще не знала, что я кричать умею, — она легонько толкнула Ину в плечо, посмеиваясь. Та ответила чуть более тусклой, но все же улыбкой:
— Даже я не слышала, как ты кричишь. Ты посмотри только, даже тут она меня обогнала.
— Я, вообще-то, твою честь защищала! — казалось, Ина наконец расслабилась. Николь, чтобы закрепить результат, потянула ее на себя и загребла в крепкие объятия.
— Горжусь тобой… — пробубнила Воронова ей в плечо, шмыгнув носом, и обняла в ответ.
— Эй… она не стоит того, чтобы реветь тут.
— Да не реву я… буду, блин, еще из-за такой, как она… — упрямо возразила подруга. Но Нике все равно показалось, что ткань рубашки на плече слегка намокла.
— Вот и правильно. Лучше вернуться туда и послать ее. Согласна?
—И задавить ее к хуям, — они в один голос рассмеялись, чуть покачиваясь в объятиях.
— Разве что морально…
Вышли они из туалета явно в лучшем распоряжении духа, чем заходили туда. Ина повеселела, и от сердца у Ники отлегло. Конечно, она знала, что произошедшее останется Вороновой где-то на подкорке, но пока буря миновала, а с остальным они разберутся позже. Теперь осталось дожить до конца дня без приключений. Хватит на сегодня впечатлений.
Но не успели они пройти и пары метров, как из-за угла показался знакомый свитер — черный, с красными огоньками. Ника выматерилась. Мысленно, конечно.
Совершенно по-глупому захотелось спрятаться. Забежать назад в туалет, прижаться к стенке, или хотя бы за Ину зайти (не то, чтобы это помогло — Николь все равно выше). Вместо этого Романова лишь замерла, словно олень в свете фар, понадеявшись, что так он не обратит на них внимание. И вообще не заметит — просто уйдет куда бы там ни было. На секунду даже показалось, что так и случится. К сожалению, только на секунду.
— О-о, а вот и наша скандалистка! — конечно, он не мог пройти мимо. И конечно, ему нужно было вставить свои пять копеек. Куда ж мы без Кисы.
— Тебе, кажется, сказали не лезть. Иди куда шел, — она несмело огрызнулась, попыталась свести диалог на нет. На него гнать было намного страшнее, чем на Анжелу. Бабич то понятно, лает и не кусается. А вот Киса… казалось, «укусить» — это как раз про него.
— Хера се. Ты че на меня-то гонишь, Ник? — жизнерадостность из его тона смыло в секунду. Но и злости там не оказалось. Кислов выглядел скорее озадаченным.
— А потому что ты суешься вечно куда не просили, — его реакция словно придала ей уверенности. Захотелось высказаться, намекнуть, что она чем-то недовольна.
А вот он, кажется, не ожидал такого ответа. Лицо его сделалось таким сложным, будто он реально задумался над смыслом ее слов. Он даже попытался что-то ответить, но был прерван:
— Кислов, ни слова! — у Ины, кажется, совершенно не было настроения слушать этот разговор. — И без ваших этих муток непонятных тошно. Задолбали.
Нике стало жарко. Она аккуратно глянула на Кису — проверить реакцию на неосторожно подобранные Иной слова.
— Ха! Мутки. Ну и слово ты подобрала, — он аж разулыбался, легкомысленно подхватывая возможность поржать.
— Она явно не это имела в виду, ну сколько можно всё выкручивать! — шутка не была оценена. Ника тут же вошла в оборонительную позицию, желая отстоять невозможность такого обстоятельства.
— Да ты бы тоже помолчала, Ник, а! — Ина резко развернулась уже в Никину сторону. — Попросила ж без этого, а ты… как с ним связалась, так сама не своя! Можно как-то ваши отношения без меня выяснять?
— Прости. Я молчу, — Романова тут же стушевалась. И правда, не место и не время сейчас для выяснения отношений. — Давай просто… пойдем уже.
Николь, взяв подругу под руку, замерла, проверяя реакцию. Ина, тихо, устало вздохнув, пробурчала что-то о том, что слишком стара для этого всего, но не отстранилась и руку Никину не скинула.
Они вернулись в зал. Репетиция продолжалась, но как-то лениво и еще более неловко, чем раньше — сказывалось отсутствие троих танцующих.
— О, наконец-то вы вернулись, — практически у самого входа их поймала Ксюша и, взяв за руки, потянула к прежним местам. — А то мы бьемся тут, бьемся, но вас нет, и рисунок танца не выходит так, как нужно, и… короче, хорошо, что пришли. И Кису притащили, ого, — она удивленно посмотрела за их спины. — Как вы его вернули? Он нас тут послал с нашими танцами и дверью хлопнул.
Вопрос был, скорее, риторический, ведь уже через секунду Ксюша вернулась к болтовне по поводу танца, параллельно расставляя их по местам. Затем пошла дальше, чуть ли не за ручку отводя одноклассников на нужные позиции.
Репетиция продолжилась. Былой интерес к танцу пропал практически полностью — теперь все происходящее казалось настоящим мучением. Главным образом потому, что и так вездесущий Киса теперь стал еще невыносимее. Николь принялась избегать его с еще большим рвением. Но вместо желанного отдаления Романова лишь натыкалась на него все чаще — причем не только взглядом, но буквально. Он что, специально решил довести ее до белого каления? Это, типа, месть такая за ее слова?
Однако, вопреки ожиданиям, он все еще не выглядел злым. Нике казалось, он должен был взорваться еще в тот момент, когда она послала его. Или, хотя бы, когда это сделала Ина. Но все, что она видела — задумчивость. Серьезность даже. И это вводило в ступор. Неожиданная реакция порождала больше вопросов, чем ответов: теперь она вообще не понимала, чего ожидать. Эта неизвестность пугала, и с каждой прошедшей минутой становилось все сложнее притворяться, что Кислова тут не существовало. Напротив, появилась почти что физическая потребность держать его в поле зрения. Словно это могло помочь ей подготовиться к… хотя бы к чему-то.
И все равно она оказалась не готова к тому, что он внезапно совершенно четко и намеренно поймает ее взгляд — так, словно все это время ждал подходящего момента — и вдруг мотнет головой в сторону выхода. Затем, не дожидаясь реакции, он медленно развернулся и направился к двери. Будто и не сомневался, что она выйдет следом.
Остаться бы здесь. Поболтать с Иной, или даже мальчиков — Хэнка с Мелом — подключить к диалогу. Просто весело провести остаток дня в попытке забыть обо всем, что уже успело случиться за прошедшие пару часов. А этот пусть там стоит, сам с собой разговаривает. Что она, привязанная, что ли, чтоб по первому зову прибегать? Еще и после того, как он без зазрения совести принялся играться с ней, выдавая свое внимание исключительно порционно.
Она вышла вслед за ним. Вот только встретил ее пустой коридор. Что за шутки?
— Ну че, может, объяснишь, м? — Ника едва не взвизгнула, заслышав голос за спиной.
— Ты издеваешься?! Зачем так пугать? — возмутилась она, заранее уже приготовившись закатывать глаза на какой-нибудь глупый подкол.
— Ну, ‘звиняй. — но на шутки он настроен не был. — Так что, расскажешь?
— Что?..
— Что происходит?
— А разве что-то не так?
— Бля, да ты угараешь? — такое несвойственное ему спокойствие таяло на глазах. Нике казалось, что она вот-вот окажется в эпицентре взрыва. — Мне до тебя, конечно, далеко, но я не тупой. Вот только понять не могу, что уже случилось. Может, поможешь? Объяснишь.
— А когда это тебе вдруг стало интересно, что я думаю?
— Вот прям щас и стало! — огрызнулся он. — Интересно стало, где те внезапно не угодил.
— А, то есть, тебя собственное поведение вообще не смущает?
— Да знал бы я еще, в чем дело, а то тебе, по-моему, все не так! Ты тоже такая, сука, интересная, — а вот теперь она его разозлила. Киса повысил голос, сделав шаг к ней, словно задавить пытался своей злостью. И работало это прекрасно: Ника тут же отступила на тот же шаг. — Ходишь, блять, вся такая благородная, нос свой воротишь. Вся такая из себя хорошенькая, а я как лошара последний ведусь! Думаю тут о ней!
То есть это он начал всю эту херню, он повел себя как придурок, а виновата тут внезапно оказалась она?!
Взбесившись сам, Киса по инерции, видимо, решил, что лучшая тактика — напасть первым. Просто чтобы в долгу не оставаться? Может, если бы Ника задумалась об этом, ссору удалость бы сгладить. Но она, словно по цепной реакции, подхватила его злость, и думать логически не осталось никакой возможности.
— А, это ты так, получается, думаешь обо мне, когда подставляешь на контрольной? Или когда игнор включаешь? Это так ты обо мне беспокоишься, да? Очень интересно! — ей не хотелось показывать, насколько его поведение ее задело. Не хотелось, чтобы он понял, что его отсутствие что-то для нее значило. Но слова Кисы больно ударили по самолюбию. Николь хороший человек. Она не заслужила этих обвинений. Если кто и накосячил — это точно не она. — Только мне нахрен такая забота не сдалась.
— Да я и так, и сяк тут вокруг тебя пляшу, чтоб те удобно было. Лишь бы внимание к нам не привлекать, ты ж так не любишь светиться!
Хорош герой. Сам придумал, сам решил, сам все сделал. Оставался вопрос: Нику-то в это уравнение включать вообще собирались?
— А когда это тебе право давала решать, с кем мне общаться? Может, так и скажешь, что я тебе не по уровню, вот ты и слился?
— Ну да, конечно, я самый плохой. А может, хватит из себя жертву строить? Бедная Ника, все в мире против нее! — это стало ударом под дых. Такие знакомые слова, сказанные им, сказанные с такой искренней злостью… — Может, маме еще жаловаться на меня побежишь, чтоб пожалела? Растили тебя, как принцессу, блять, все-то вокруг нее должно крутиться.
— Ты… нихрена ты обо мне не знаешь.
— Да тут и знать-то нечего.
А затем он ушел, оставив ее стоять и смотреть ему вслед. Знать нечего. Это вот настолько она для него пустое место? И для чего ж тогда он ее сейчас убеждал, что, оказывается, думает о ней?
Нику трясло. Трясло от злости, трясло от того, что она при всем желании не могла высказать ему все. Хотелось догнать его и еще раз сказать, какой он придурок. Она знала, что это ничем не поможет, но все равно хотелось.
Это ведь он виноват. Он начал вести себя, как последний мудак, он! Он наговорил ей гадостей, он буквально бросил посреди ссоры. Да, разговор не из приятных, но не сбегать же вот так!
Хотя удивляться, наверное, и нечему. Видимо, игнорировать и сбегать — самая удобная ему тактика.
Николь знала, что не сказала ничего, что не было бы неправдой. Знала, что ее претензии были вполне справедливыми. Но легче от этого знания почему-то не становилось. Оно повисло где-то внутри еще более тяжким грузом, чем тот, что мучал ее до сегодняшнего дня. То, что она прокричалась, вопреки всем надеждам, не помогло. Злость не прошла — напротив, стало только хуже.
По щеке вдруг скатилась одинокая слеза. Ника раздраженно стерла ее. Не будет она плакать. Ни за что.