2.

      Все тело казалось грубым мешком, набитым клейкими зернами риса. Паста залепила голову, уши, суставы — движения оседали сухой тяжестью в костях. Но он мог двигаться. Наконец-то. Цзю на пробу пошевелил пальцами, и те запоздало отозвались. С судорожным вздохом он разлепил глаза. Впервые за несколько дней — дней ли? — лихорадка отступила; он помнил, кто он такой, где и зачем. Он был все еще Девятым, бесполезным мальчишкой, раскрывшимся в умелых руках лекаря, — и он все еще, несмотря на это, был жив.       Цзю приподнялся на дрожащих под его весом локтях и, подтянувшись, сел спиной к стене. Пальцы предупреждающе хрустнули — но у него получилось. Самостоятельно! Он заткнул гордость обратно под тухлое сено: достижение было уровня грудничка. Просто одна только мысль, что он смог увидеть небо, распластавшееся над ямой унижений, что он шел на поправку и, может быть — может быть — когда-нибудь выберется, грела не хуже огня, и от него слезились глаза.       Цзю осмотрелся, ища что-то, что должно было быть здесь, что сказало бы, что все по-прежнему, заземлило. Что-то, чего катастрофически не хватало. Что-то… Лекарь пропал. От внезапно настигшего его осознания он вздрогнул и чуть не соскользнул обратно на постель. Но, конечно же, Цзю совсем не волновало его отсутствие! Это даже было хорошо: он наконец совсем один, в безопасности. Он сам себе не поверил. Он никогда себе не верил и никогда не был честен.       Цзю выдохнул, сморгнул что-то и еще раз оглядел комнату: его собственная постель, циновка на полу рядом, закрытые окна, на гвозде над головой ловец снов с радужными перьями и бусинами из фарфора, янтаря, цветных камней и дерева; столик, на нем бронзовая курильница в форме лотоса, ступка с пестиком, невыразительная ваза с воткнутым в нее пучком цветущих трав на манеру букета; на стене напротив повидавшая жизнь картина мужчины и феникса в бамбуковой роще, скорее всего, подаренная кем-то: слишком уж чужеродная и неловкая.       От лекаря остались следы, вещи. Он наверняка вернется, отошел по «делам», не предугадав, что его пациенту станет внезапно лучше — да и обязан ли он был отчитываться Цзю, подневольному-то? Никто никогда не должен был и человеком его считать, не то что считаться с ним. С ним и так слишком хорошо обращались слишком долго.       По крайней мере, это не было сном — значит, самое страшное осталось позади. А может, только поджидало за углом…       Ну не мог быть лекарь хорош за их маленькими стенами условностей. Хотя бы потому, что от него, когда возвращался с дел, несло за ли кровью и бойней. Он кормил Цзю красивыми словами-обертками и думал, что это сойдет за обед для голодающего. Он пестовал его, пока платили, а в свободное время наверняка безжалостно избавлялся от точно таких же бродяг и попрошаек, потому что они раздражают, Цзю знал. Может быть, «лекарь» был чьей-то собакой, спускаемой с цепи, чтобы рвать и метать за того, кто не хочет пачкать руки. Может быть, он был не псом, а хозяином — и отыгрывался на своих рабах за выходки чужого. Они, пусть один-два, были у всех, так было заведено.       Цзю понятия не имел, что думать, и радоваться чему-то было рано и нельзя.       Скрипнула половица. Он мигом улегся и прикинулся спящим, чтобы не пришлось ни с чем разбираться. Не сейчас. Цзю не знал, когда отвечать, а когда нет, если его спрашивали, и что. Он снова ничего не знал. Не знал так же, как когда только попал к Цю Цзяньло и прощупывал границы — нет, еще хуже, потому что об избалованном господине первое впечатление уже имелось. А эта непроглядная, неизведанная тьма была опаснее.       Дверь тихо закрылась, раздались шаги. Сердце отмеряло мгновения сбивчивым стуком в животе. Лекарь поставил что-то на стол и сделал шаг к постели, совсем близко, совсем рядом, вот-вот… Цзю физически почувствовал движение воздуха, когда тот потянулся к нему, и сжался в углу, закрывая голову руками, из того жалкого рефлекса, который всегда отчаянно подавлял. Он делал лишь хуже.       В нос ударил стойкий железный запах. Вновь легко колыхнулся воздух и замер. — Доброе утро, — голос лекаря сочился неприкрытой нежностью, искренностью, и Цзю, распахнув глаза, пуще ужаснулся, чувствуя мягкое умиротворение, разливающееся от кончиков пальцев. Он крепче сжал подушки за спиной и попытался прикипеть вниманием к тошнотворному запаху крови. Ему хотелось отрубить себе руки, лишь бы не отдаться чувству полностью, не потерять бдительность.       Для лекаря Цю он был приторно хорош, определенно, и Цзю прекрасно знал на своей шкуре, что все мужчины прекрасно притворяются. Они были мертвые внутри и живые снаружи, потому что они были людьми. Цзю тоже, хотя человеком он не был.       Но в глазах лекаря — взволнованных, выцветших карих, глубоких; не его пустых, отчаянных, промозглых; не жгуче-ледяных, жестоких Цю Цзяньло — не было ничего схожего с ними. Но не было ничего схожего и с Цзю, не было ничего, что дало бы почувствовать родство, благодаря чему можно было бы поверить, что он поймет. — Извини, я не хотел напугать тебя, — напугать! Он знал, что пугал, он знал, как его напугать, он знал, что Цзю боялся, как маленькое, никчемное зверье, не способное выдрать свою жизнь из чужих когтей, способное только кусаться и царапаться. И он был волен делать с этим знанием что угодно. Ничего хорошего.       Вместо этого лекарь осторожно отодвинулся назад, опустился на свою циновку, посмотрел в ответ. Цзю следил за ним из-за собственных локтей. Однако тот не предпринял ничего. Ждал.       Цзю ждал тоже, напряженный, как натянутая тетива: всего секунда — и стрела сорвется. Куда? Куда получится. Лишь бы прочь, вдаль, ввысь, на свободу из клетки собственной и чужой, из обременяющего тела. Выскочить из кожи, отбросить шкурку, забыть. Но Цзю слишком бережно хранил все, особенно себя — да и кого еще хранить, если не себя? Разве что воспоминания, счастливые, но гнилые. Он сохранит и шкурку, бережно высушит, повесит в шкафчик со скелетами и никогда больше к ней не прикоснется из брезгливости. Свободы ему было не дано. Несвобода врослась в него, пустила корни, оплела легкие, устроилась под сердцем. Если вырывать, то только с ним.       Цзю ущипнул кожу на запястье — не помогло. Не помогла и вонь, застывшая в воздухе. Хотелось закрыться, натянуть простынь до головы — глупое, опасное желание, животный инстинкт, попытка зарыть голову в раскаленный песок. Не «бей или беги», а спрячься, оскалься, но прими — как данность. Выученное не столько природой, сколько скверным опытом. — Я возьму ту штуку? — лекарь бездумно и резко разорвал полотно испуга, указав на ловец снов над головой Цзю. Тот бросил короткий взгляд назад и вжался сильнее в угол. — Или подашь мне?       И то, и другое звучало просто ужасно. Или позволить потянуться над собой, или подать руку навстречу. От одной только мысли всепоглощающая тревога скопилась вязкой чернотой в груди, и сердце дернулось, но застыло в слизи.       Цзю слишком долго молчал — еще чуть-чуть, и терпение лекаря иссякнет. Он вдохнул в легкие побольше воздуха, собираясь с ответом: медлить было нельзя, позволять выбирать за себя тоже, иначе винить придется того, кого нельзя наказать. — Давай ты положишь между нами, и я возьму с пола? — перебил лекарь, предлагая решение самое верное, самое безопасное, подкладывая соломку, стеля мягко, да так, чтобы не видно было, больно ли падать. Но он — благородный, по нему видно — и с пола? Это была проверка. Разумеется, проверка.       Цзю замер. Он никогда не был хорош в разговорах и намеках. Он умел кричать и истерить, чтобы разогнать детей, толпу или свору дворняг. Он умел картинно рыдать и рассказывать о своей несчастной судьбе — выдуманной, разумеется, потому что его собственная была недостаточно жалостливой — чтобы собрать подати на улицах. Он умел огрызаться и хамить Цю Цзяньло, зная, где остановиться, чтобы от этого не стало хуже, чем уже когда-то было. Но лекарь по-прежнему оставался неизведанным диким лесом, нашинкованным скрытыми от глаз ловушками и зверьем.       По-хорошему, его нужно было еще давно вывести на эмоции, выведать границы и наказания. Даже если и существовали в мире хорошие люди, то не было тех, кто уважал бы рабов — так же, как никто не уважает крыс и жуков. Сколько бы Цзю ни надеялся, ни молился, это не изменится. Да и разве существовал бог нищих, сирых и юродивых? Был ли тот, кто карал господ, причинивших вред рабам, когда это правильно и естественно? Тот, кто слушал рабов и не слушал людей? Вряд ли. Или он был настолько же ничтожен, насколько и те, кому покровительствовал — в общем-то, это было бы весьма закономерно.       По-хорошему, нужно было… Но Цзю искренне боялся. Он снова, как маленький, хватался за крохотный, призрачный шанс, что все будет хорошо. Как мотылек, тянущийся к свету, что, вероятно, убьет его — он закрывал глаза на то, что этого недостоин, что чудес не бывает. Ему хотелось думать, что раз лекарь не воспользовался его лихорадочным состоянием и так долго позволял ему так много, то позволит ему и надеяться.       Не сводя глаз с лекаря, Цзю снял с гвоздя ловец снов, положил на пол между ними и отдернул руку. Напряженный до корней волос, вставших дыбом на затылке, он выжидал, зверь, звереныш, крыса. Но лекарь будто специально дал ему несколько мяо, чтобы показать, что не тронет, и медленно подобрал ловец. — Спасибо, — он расплылся в улыбке. Такой же мягкой, как и всегда, но чуть ярче. Будто ребенок, радующийся игрушке — больше подчинению, чем чему-то еще. Цзю вздрогнул, передернул плечами и поежился. Лекарь был странным. Определенно. Он скрыл вздох. Слишком много всего навалилось: и нервов, и удивления, и облегчения, и неясного волнения. Так и до доверия было недалеко. Цзю как можно скорее отмел эту мысль, сделав вид, что не подумал бы чего-то настолько абсурдного, и воткнулся взглядом в лекаря.       Тот, не обращая на него внимания, погрузился целиком в работу: нежно огладил бусины на ловце, и те поочередно загорелись под подушечками пальцев, наполняясь ци. Как ступенчатый фейерверк, как пухлые ягоды в солнечных лучах и росе. Они переливались и блестели, чуть не лопаясь от сока, от энергии. Цзю завороженно наблюдал и на мгновение даже забыл о том, что нужно за лекарем, а не за ци.       Или не лекарем вовсе. Уж слишком он был подозрительным. Уж слишком нереально все это выглядело. Как представление настоящих бродячих заклинателей — ну, как видел это в своих фантазиях Цзю: вживую не доводилось. А может, ци не могла не выглядеть великолепно в руках, что умели ей пользоваться.       Цзю не умел. В его грубых, мозолистых пальцах ци становилась грубой тоже. Неотесанной, соскальзывающей в никуда, жестокой и буйной. Он едва подчинил ее, силой согнув пополам и прижав носом к земле, и мог направить, чтобы ударить посильнее или раздразнить. Он при всем желании едва чувствовал ее непокорный, но ленивый ток.       В опытных руках лекаря же ци вела себя послушной лаской, льнущей к прикосновениям.       Все выглядело так легко. Цзю свело зубы от зависти. Ему хотелось так же. В этот фэнь же. Он никогда не был терпелив. Умом понимая, что мастерство не любит спешки, что камень обтачивается водой десятилетиями, Цзю сжимал до хруста кулаки, которые жгло жаждой обладать здесь и сейчас. Но ему, оборвышу с улицы, было не достичь такого и в жизнь. Тем более не под крылом Цю Цзяньло.       …Лекарь обещал научить. И если он имел это в виду, если он действительно, сердцем обещал, если он не из той породы людей, что улыбаются искренне, но забывают, стоит вылезти из одной лодки — вместе со всеми клятвами и сплетенными из разговоров картинами совместного будущего… Если ему вообще дозволялось допускать такую мысль…       Цзю покачал головой. Они никогда не были в одной лодке. А он никогда не был из тех, кто лелеет себя пустыми надеждами. Они, оставшись без внимания, сгнивали, растворялись в уксусе — да, это все еще было больно, но не так, как когда их разбивают вдребезги. Но отчего-то эта одна, крохотная и одинокая в темноте его души, упорно мерцала, возвращая внимание к себе. Как падающая звездочка, призывающая загадать желание. Вот только оно, сколько ни лелей, не исполнится.

***

      Проснувшись следующим утром, что удивительно, Цзю чувствовал себя сносно. От горячки не осталось и следа. Не помнил он разве что того, когда заснул. Совершенно. И это было так же совершенно небезопасно. Плева сна сползла с глаз шмотьем и неспешно, но сползала.       Лекарь, похоже, вновь ушел по делам, с которыми вдруг отчего-то зачастил, что не предзнаменовало ничего хорошего. Цзю невольно подмечал его привычки и малейшие детали, которые могли дать понять, что он за человек. Таким образом выяснилось, что пусть лекарь и не был достаточно осторожным или аккуратным, чтобы убираться дочиста, но, уходя, сгребал свитки и бамбуковые дощечки со стола в ящики. Цзю подозревал, что лекарь приладил ко всему этому ци, чтобы они не открывались просто так, потому что видимого замка на них не было. А если нет, то ни объяснения, ни оправдания такой вопиющей беспечности он найти не мог.       Было душно, но, на удивление, нежарко. Первое объяснялось вечно закрытыми ставнями — и раньше это не столько волновало Цзю, сколько яркий солнечный свет, от которого они спасали. А вот второе оставалось загадкой. Потому что на улице вот просто наверняка пекло солнце. Отчего-то он был абсолютно уверен, что это как-то связано с лекарем. Ну или он просто привык вешать ответственность за все подозрительное не на стечение обстоятельств, а на чье-то намерение, и больше никого для этого поблизости не оказалось.       А сейчас поблизости не было и его.       Цзю не преминул воспользоваться случаем и, опираясь аккуратно на столик и подоконник, с отчетливой мыслью, как бы ничего не сломать и не перевернуть, поднялся на ноги. Колени дрожали, но удерживали. Это было невероятно. То есть, конечно, вероятно и, вероятно, весьма обычно для любого нормального человека — но для Цзю возможность встать после долгих дней лихорадочной слабости была чуть ли не поводом для гордости и главной радостью. Он не радовался так, даже когда вышел за стены поместья.       От мысли о неудавшемся побеге настроение тут же скисло. Теперь можно было и подумать об этом, но совершенно не хотелось. Хотелось верить, что мира за четырьмя стенами маленькой лекарской комнатки не существует. Вместо этого Цзю дернул ставни и высунулся в окно, чтобы вдохнуть поглубже, сразу в глотку, до боли привычный запах бегоний, бархатцев и пионов, который сквозь щели проникал и во сны.       Пахло астрами и сосной. Дворик был небольшой, вымощенный по всем правилам проходного сада. За кипарисами вдали скрывался небольшой служебный павильон. Не было глиняных стен с причудливой резьбой.       Это было не поместье Цю.       Цзю отшатнулся от окон и захлопнул ставни. Его замутило. Он грузной тушей осел на постель, не чувствуя ног.       Нет. Он был не в поместье Цю. В поместье Цю было опасно, но знакомо. А здесь… Было ли это домом «лекаря»? Вряд ли: это в лучшем случае походило на гостиницу средней руки. Именно, как он сразу не заметил? И комнатка только с самым необходимым, едва обжитая, и постель только одна, вторая — циновка. И за дверью шаги уходили куда-то вниз, по лестнице, а лекарская комнатушка была одна, в отдельном одноэтажном здании. Все лежало на поверхности. Но, конечно же, он опять за своей глупостью ничего не видел! Идиот!       Что тогда? Где конкретно — и почему — он?       Цзю сжался в углу. Его трясло от холода. Паника, заполнившая его до краев, была холодной. Спокойствие было холодным.       Да, пожалуй, как ни странно, Цзю был насколько в ужасе, настолько же спокоен. Все онемело, внутри и снаружи. Он больше никогда не увидит Цю: ни Цю Цзяньло, ни Цю Хайтан, ни местных рабов и слуг. Никого из тех, кто посмел прикоснуться к его телу — или сердцу.       Какая-то тонкая, натянутая долгие годы до предела струна, о существовании которой Цзю и не подозревал, вдруг лопнула, и накатило облегчение. Больше не нужно было думать о том, как помочь юной госпоже или как скрыть побои ее брата. Об ошибках, уже совершенных и неисправимых.       Перед ним положили чистый лист и перо — и пусть даже он не знал, как писать и что — что заставят его написать — это все равно была возможность. Цзю привык видеть возможности чуть ли не во всем.