3.

      Когда Цзю проснулся снова, солнце уже клонилось к горизонту. Он снова не помнил, чтобы ложился спать, и в неудобном положении у него затекла шея. Весьма вероятно, что благовония в курильнице или трава в чашке на столе имели снотворный эффект, не давая долго оставаться в сознании. Это, как ни странно, только успокоило Цзю. Знать всегда было лучше, чем не знать. К тому же он наконец нашел хоть что-то, что делало «лекаря», всего такого правильного и доброжелательного, человеком. — Доброе, — раздался голос сверху, и Шэнь Цзю заставил себя не вздрогнуть. Лекарь расположился за столом в окружении хлама, вываленного из ящиков, и что-то читал, то и дело хмурясь и делая заметки. Тушь была ярко-зеленой и, должно быть, неприлично дорогой — Цзю видел ее впервые. Лекарь ненадолго оторвался от свитка и взглянул на него. — Как себя чувствуешь?       Как он себя чувствовал? Как должен был? И как мог ответить на этот вопрос? Сколько мог сказать? Сколько мог временить с ответом? Цзю поджал губы. Очень хотелось отвернуться, чтобы не видеть чужого взгляда. Но это было бы небезопасно, и он все равно бы чувствовал его кожей. Решение пришло само собой: лучшей защитой, разумеется, было нападение. — Кто ты? — спросил в ответ Цзю, следя за каждым дрогнувшим мускулом на лице лекаря. Тот изумленно вскинул брови, задумчиво свел их к переносице и выразительно моргнул, прежде чем выражение его лица разгладилось. — Цзюэши, — глупо сознался он, будто все это время и не знал, что не представился. Чуть погодя, добавил: — Куанхуа.       Похоже, «лекарь» и сам был не промах в избегании ответов на вопрос. Или его имя, по всеобщему разумению, не требовало пояснений? Был ли лекарь… Куанхуа кем-то известным? Или просто кретином?       Новое обращение залипало, встревая в лихорадочный поток мыслей, и Цзю запнулся, исправляя себя. Он судорожно принялся перебирать все, что знал: если хоть что-то могло дать ухватить ту единственную ниточку правды во всем этом представлении и это что-то зависело от него, то он обязан был вспомнить.       Что это вообще было такое? Фамилия дурацкая, имя почти женское. Хотелось бы поглядеть в глаза родителям этого недоразумения. Они по крайней мере были; не письмо кровью, не обещания счастья за тысячью ли, не забытое тепло, не номер вместо имени.       Цзюэши, похоже, и сам стыдился — замялся и отвел взгляд. — Но это меня так только последние годы зовут. Хуангуа вообще-то, — добавил он совсем просто, почти по-детски обиженно, и Цзю скорее поверил бы, что тот сказал не то, что сказал, или что сам услышал неправильно. Обычно ни в собственном слухе, ни в адекватности восприятия реальности он не сомневался, но «непревзойденный огурец»… Ладно, их имена стоили друг друга.       И вдруг Цзю как молнией поразило. — Писатель?.. — выдавил он против воли, не успев удержать порыв осознания. Это была единственная и ужасно глупая догадка, но ничего лучше предположить он не смог. Тан-эр — …Цю Хайтан? — всего несколько месяцев назад трясла перед ним книжицей, восхищаясь неожиданным поворотом сюжета и подругой главного героя, на которую, как ей нравилось считать, она была чем-то похожа. Псевдоним автора показался ему полной глупостью, и только потому, наверное, он его и запомнил.       Ах. Тогда все весьма сходилось: пусть «Цзюэши Хуангуа» звучало абсурдно, но, по крайнее мере, все было благоразумнее, чем делиться настоящим именем. Да. Верно. Что ж — Цзю сжал и разжал кулаки, успокаиваясь, и наконец смог взглянуть в глаза Куанхуа. И все-таки даже мысленно называть его «огурцом» себе не позволил. К тому же забавно получалось звать его чуть ли не лжецом каждый раз, глядя прямо в глаза и не имея причин этого не делать. — И это тоже. В каком-то роде, — Куанхуа почесал щеку, окончательно откладывая свитки и кисть. — Но мне хотелось бы думать, что я больше известен на заклинательском поприще. Детям нравятся мои представления, и я часто заглядываю во всякие гильдии за прошениями…       Заклинатель.       Глаза Цзю непроизвольно вспыхнули.       Конечно, это был не лекарь, как минимум не просто лекарь — и уж точно не обычный писатель. Но мог ли он быть тем самым бродячим заклинателем, о котором говорили в городе? Цзю тогда подтолкнула именно надежда — увидеться с ним, услышать подтверждение, что он и правда небесполезен, как утешал себя, выкарабкаться из паутины, глотнуть воздуха, сбежать. Если честно, сейчас он больше был склонен сравнить это не с наставительным толчком, а обидным пинком и полетом кубарем с лестницы. Судьба у него всегда была сукой не меньшей, чем Цю Цзяньло. Но не важно. Тот, ради кого Цзю рвал поджилки, добровольно пришел к нему в руки. Если не врал, конечно. С ног до головы это мог быть чистый фарс.       Но зачем? Зачем кому-то какой-то никчемный, проблемный раб? Если уж на то пошло, Цзю приносил всем слишком много неудобств. Можно было купить любого раба на рынке — не пришлось бы ни выхаживать от болезни, ни препираться с Цю Цзяньло: наверняка тот не отдаст игрушку за просто так, если узнает.       А может, Цзю просто был слишком высокого мнения о себе, и ублюдок только рад будет сбыть «конкурента» на сестру. Единственным, кто тянул свои руки туда, куда не надо, всегда был сам Цю Цзяньло, между прочим.       Если смотреть с точки зрения заклинателя, в Цзю тоже мало нашлось бы пользы. Его бы в ученики вряд ли взяли бы. Да, он умел проворачивать мелкие грязные трюки, но в остальном не казался примечательным. Его нельзя было использовать как сосуд, только если через десяток лет, не меньше, с его-то отсутствием таланта во всем, за что бы ни взялся.       Может быть, сказывалось его лицо? Оно приносило, честно говоря, больше неприятностей, чем хотелось бы бесправному рабу. Но бордели продавали куда лучший товар — как невинный, так и умелый, на любой вкус — и все прирученные. Цзю будет кусаться, крушить все вокруг, тыкать пальцами в глаза, царапаться, как привык на улице, но не даст.       Происходящее не имело никакого логичного объяснения. Цзю просто остановился на варианте, что Куанхуа — все-таки кретин. — Что ж, а ты? Как мне тебя звать? — Куанхуа улыбнулся, как улыбался время от времени, будто чтобы специально вывести Цзю из себя.       Однако он должен был знать. Если, конечно, не по глупости подобрал с улицы случайного раба и решил забрать себе — что было опасно и неразумно…       …Или правда подобрал случайного раба. Если все это не было фасадом, то с такого человека сталось бы.       Не то чтобы Цзю было, что терять, правда. Но если вдруг Цю Цзяньло будет его искать, то Куанхуа не сможет выдать его, если не будет знать, что это он. В любом случае это ненадолго оттянет неизбежное и принесет проблем ему напоследок. Как месть за утерянную надежду, вероятно, будет мало, но Цзю ей цены бы большей и не дал. — Ди, — как бы сдался он со вздохом. Нередкое и грубоватое имя — похоже на него ведь?       Куанхуа озадаченно — подозрительно — осмотрел его. Будто не поверил. Или не хотел верить. Весьма может быть, что и не поверил. С чего бы ему было верить Цзю, маленькому оборванцу, даже если он не знал правду?       Но нужно было давить до конца. Может, получится даже убедить Куанхуа, что он ошибся и забрал не того. Лишь бы не прибил на месте за потраченное впустую время — и тогда с этим можно будет работать.       Молчание становилось напряженным. Цзю вмиг отчетливо ощутил, что Куанхуа возвышается над ним, он на полу, в досягаемости протянутой руки, а комната на втором этаже и до двери предательски далеко. Удрать при опасности не получится. К тому же нельзя было быть уверенным в том, что в благовония не осели в легких и не повалят его без чувств где-нибудь сразу за порогом гостиницы — или где они находились сейчас? Он только себя опозорил бы и дал повод ужесточить условия своего содержания, ныне весьма приличные. Скорее всего, навлек бы гнев и наказание — а после первого наказания пути обратно, в их сомнительное равновесие, не будет.       Цзю знал. Стоит отпустить жестокость с поводка, она будет рвать и метать, лишь бы на него не вернуться. — Ди… Ди-ди? Ди-диди? — наконец разорвав тишину, попробовал Куанхуа, к ужасу и облегчению одновременно. То, что его так озадачило, — это… это? Имя? Он собирался звать его «диди»? И теперь не знал, как подступиться? Он рассчитывал, что Цзю будет звать его «гэгэ» в ответ? Что завоюет его доверие? От одной только мысли сердце противно, по-босяцки трусо сжалось. — Как ни верти, звучит странно. У тебя не было старших? Как они тебя звали?       Разумеется, у Цзю не было никого. Родители умерли в прошлом, казавшемся сейчас уже лихорадочным сном, а дальние родственники давно стали наивной голубой мечтой. Ци-гэ звал его сяо Цзю.       Но ни о чем из этого, ни о чем из того, что знал Цю Цзяньло — что связывало его с самим собой, настоящим, — Куанхуа знать было необязательно. Меньше ниток — лучше нанка.       Значит, у него должны были быть старшие: пусть два брата, старший из которых заменил погибшего много лет назад отца, а младший — законченный ублюдок, заставивший его работать до того, что он стал похож на беглого раба. Больная матушка, прикованная к постели. И хорошенькая мэймэй, совсем не похожая на Цю Хайтан. — Сяо Ди, — Куанхуа понимающе, но все еще неловко кивнул. — Я могу звать тебя так? — спросил он, и Цзю, скрепя сердце, кивнул: нельзя было еще больше показать слабость, будто его это задевает, или чрезмерное недоверие.       Он, конечно же, должен был быть глубоко благодарен за то, что погряз в долге жизни, потому что ему нечего скрывать! Только не возвращайте его домой и не ищите никого: сяоди не хотел бы обременить старших лишними тратами, принося в дом риса меньше, чем съедая, а матушке деньги нужнее.       Цзю постепенно будет обрастать своей историей и просить взамен чужую, как бы случайно, как бы за милым разговором, и все получится. — Ах, замечательно. Я боялся, ты мне откажешь, — и облегченный вздох, последовавший за этим, звучал до позорного искренне. — Но, конечно, ничего страшного, если ты против. Тебе совсем необязательно заставлять себя. Только скажи, и я перестану. В любой день.       Цзю сглотнул сладкий ком в горле. Куанхуа опасно подбирался к той границе, которую не должен был никогда пересечь. — А, слушай, ты, наверное, есть хочешь? — вдруг опомнился он, нагло наступая на проведенную линию и смотря: ну что, как, пустишь? Цзю качнул головой. Он был голоден до жути. Но ему было нечем платить. — Извини тогда. Я инедию не практикую, так что тебе придется смотреть, как ем я.       Куанхуа будто даже расстроился — упустил возможность подмешать что-то? — но потом принес себе с кухни баоцзы, пирог с яйцом и рисом и что-то похожее не то на корнеплоды, не то на мясистые стебли и так жадно ел за двоих, что устоять соблазну стащить стоявшую на краю стола булочку становилось все сложнее.       Он был прав, извиняясь заранее, потому что у Цзю желудок свернулся в тугой клубок и встал поперек горла. Не урчал, но молча пытал. Он свернулся у стенки, уже не беспокоясь о том, чтобы выпустить из виду Куанхуа, и, зажмурившись, закусил грязные ногти. Но гордость и страх наступали на грудь, давили слезами, жжением и голодом. Цзю знал лучше, чем поддаваться на провокацию, не выясняя условий игры. Куанхуа не попросил ничего, а уже дал ему новое ханьфу, крышу над головой, лекарства, время и спасение от смерти в подворотне. Какой счет он выставит после и как прикажет оплачивать, оставалось между строк.       Куанхуа так и продолжил молчать. Вернее, говорил-то он много, но немногое из бессмысленного потока слов можно было понять. Звук его голоса занимал тишину, снимал невидимой рукой неловкость и скуку, но не давал большего, не имел смысла.       …Больше Цзю и не спрашивали вовсе, хочет ли он есть или чего-то еще. Куанхуа, пораскинув мозгами, видимо, решил, что давать ему выбора не стоит, и приходилось на эту условность недоверчиво, опасливо соглашаться.       Он бескомпромиссно ставил перед ними миски с едой, желал «не торопиться», как если бы кто-то из них слушал совета, и утыкался носом в свою тарелку. Есть вместе было как бы обязывающе, скорее смущало бы не есть, чем быть нахлебником. И Цзю ел. Почему? Потому что есть все-таки хотелось. Он был голодным столько, сколько себя помнил. Он родился голодным. А если бы это было нужно, Куанхуа отравил бы его давно. Кем бы он ни был, подмешивать что-то в еду, похоже, было не в его стиле.       Куанхуа с грохотом ставил на пол деревянный таз с водой и тряпкой, кидал в лицо ханьфу и уходил, не говоря куда. Цзю и не спрашивал. Даже когда он возвращался и от него несло кровью за квартал. Когда замирал, уставившись в пустоту в задумчивости. Когда косился виновато и хотел спросить, но вовремя закрывал рот. Когда заносил кисть над цзянем, оглядывался на «спящего» Цзю и так ничего и не писал. Когда заставал его за очередным кошмаром, догоняющим прошлое, и на следующий день благовония и камни в ловце снов менялись. Когда не трогал и не приближался без предупреждения. Когда видел в нем кого-то другого. Когда безмолвно плакал во сне. Когда смотрел жалостливым, понимающим взглядом и на его губах робко проступала улыбка Ци-гэ.       Цзю постепенно выздоравливал. Плотно обедал, сдерживая рвоту с непривычки, ходил по комнате кругами, держал в руках кисть, переписывая книги, которые читал Куанхуа, прикусывая на языке замечания о его странных вкусах, отзывался на «сяо Ди», невзначай рассказывал о «себе» и слушал, меньше дергал заусенцы и спокойно спал в одеяле из запаха смолы и герани.       Куанхуа вместе с запахом крови приносил деньги и травы, которыми чуть ли не топил сянлу все время и от которых становилось легко и совсем все равно. Он ел поспешно и беспорядочно, мешая холодное с горячим, лишь бы забить желудок, и часто забывал об этом. Но ревностно следил, чтобы Цзю переходил от бульонов к мясу постепенно.       Птицу, приносящую в кольце свитки, звали Цзяньтоу, но чаще а-Тоу. Она умно склоняла голову, слушая причитания и похвалы, любила персики и когда чешут под крылом. Через нее Куанхуа получал задания, если свиток был запечатан с гордой официальностью воском, а если нет — книги, в которых безжалостно черкал зеленой тушью, или письма, вытаскивающие на его лицо выражение неприличного смеха и радости.       Хрупкий мир… длился. Ровной, тонкой пленкой, корочкой льда на озере, на которую наступишь — провалишься в темный омут. Но ничего не хотелось менять. Было слишком страшно. Цзю впервые за долгое время опять было, что потерять. Можно было только смириться, перестать надеяться и смотреть на звезды, сдаться — или вцепиться в победу зубами. Цзю не выбирал.