5.

      Юань-гэ очень осторожничал, пока не убедился, что Цзю полностью восстановился от искажения. К тому времени уже отцвели ранние астры, а новое обращение улеглось в груди. О произошедшем они не вспоминали. Дни тянулись так, будто ничего не случилось; близился праздник Середины Осени.       Оседать так долго на одном месте было явно не в стиле Юань-гэ — переделав все поручения местных, касающиеся демонов и монстров, он стал побираться на продаже лечебных растений и, очевидно, этому особенно рад не был, хотя новые травы для благовоний собирал регулярно. Кровью от него больше не несло, впрочем, покидать Цзю надолго он, похоже, избегал, памятуя о том, что в прошлый раз, пусть и косвенно, это вызвало у того искажение ци. Совсем не уходить на заработки было нельзя, и Юань-гэ старался выловить момент его чуткого сна, честно считая, что остается незамеченным. Цзю ему так же честно подыгрывал.       Помимо всего прочего, номер в постоялом дворе обходился однозначно дороже разбитого на лесной поляне лагеря. Это не считая затрат на прокорм второго голодного рта.       Цзю, как бесполезный груз, доставлял тысячу неудобств одним фактом своего присутствия и никак за них не отплачивал. Это беспокоило его не на шутку. Даже понимание того, что Юань-гэ требовать с него ничего не собирался, не успокаивало. Совесть, такая крохотная и вдавленная давным-давно пяткой в пыль, ни с того ни с сего вздумала поднять голову, подтянутая с земли за локоть неясной тревогой. Все, что он мог сделать для их успокоения: слушаться Юань-гэ, ни о чем не просить и не доставлять больших проблем, чем уже доставил — он делал исправно. Просто Юань-гэ ничуть не помогал, и этого было мало.       Цзю, даже грызший сам себя, выглядел куда лучше прежнего, почти настоящим человеком: вытянулся и набрал веса на плотном питании и безделье, стянул мешки под глазами, не мучимый больше кошмарами благодаря благовониям и ловцу снов, порозовел лицом и, не ожидая больше каждый кэ удара, расправил плечи. Всего этого он не знал, не видя себя в зеркало, но заметил за собой непривычную легкость во всем теле и неловкую пружинистость походки, а за Юань-гэ — невольные задумчивые улыбки при взгляде на него.       Впрочем, по мнению Цзю, ничего такого уж приятного глазу, чтобы улыбаться, в нем не было. Он знал, что объективно привлекательнее обычных бедняков, потому что остроугольная аристократическая красота не раз доставляла неприятности. Но он не был… не заслуживал…       Цзю встряхнул головой и сосредоточился на том, чтобы «выйти» из тела, растворившись в окружении, — услышать ясно шелест листьев и травы, почувствовать хрустальный ветер в ли над землей, заставить теплый воздух наполнить его до краев.       Медитации по-прежнему оставались скучнее некуда, но, подлатав меридианы и разогнав ци, Цзю учился все лучше ее контролировать. Юань-гэ настаивал, чтобы он использовал ее в быту столько, сколько мог, не напрягая только-только оправившийся организм: например, с ее помощью держать палочки во время еды, подтягивать к себе предметы, переворачивать страницы книг.       Использовать ци для таких пустяков поначалу казалось полнейшей глупостью, ведь это же… ну, ци! Это целое искусство, сокровенная тайна, эффектное выступление, взмах настоящего крыла свободы. Это сила чистых, вышколенных небожителей, что вот-вот сорвутся обратно к себе в Небесную Столицу. Это что-то чистое и непорочное, далекое от мирских дел, и…       Убеждения со временем раскалывались, а черепки заметались под лавку за ненадобностью. Отчего же было не делать свою жизнь проще, если возможность имелась? Вот и Цзю пришлось обратиться к своей прагматичной стороне, чтобы заткнуть детский лепет восхищения перед заклинателями, о которых слагали легенды. Ему, кажется, придется стать одним из них, а к себе он и сотой доли такого же уважения не испытывал. На том и успокоился: в конце концов, зато результаты усердных медитаций были весьма ощутимые и вещественные — держась за них, получалось заставить себя сидеть неподвижно и сливаться с природой, как положено, не психуя попусту.       Юань-гэ сконцентрировал вокруг себя ци, делая свое присутствие заметным, и дождался, пока Цзю плавно выйдет из медитации и по-ребячески рухнет на спину. Он определенно отсидел себе все, что только можно было, и собирался жаловаться на это всеми доступными способами, кроме слов. — Уже чувствуешь себя готовым на подвиги? — Юань-гэ легко усмехнулся и присел на траву неподалеку. Рабочее укороченное ханьфу, которое было на нем сейчас, он запачкать не боялся и надевал специально на непредставительные миссии. Он мог бы держать ткань вечно покрытой ци, чтобы отталкивать любые поползновения на безупречность, но не любил отвлекаться. К тому же он описывал постоянную утечку энергии так, что и звучало это не очень желанно: будто кровь выкачивали из вены через тонкую-тонкую иглу.       Цзю мысленно съязвил, что сейчас готов только на чье-нибудь ужасно жестокое убийство. Но он был совсем не всерьез, потому промолчал и приподнялся на локте, демонстрируя внимание. — На этот раз мне правда интересно. Разрешишь проверить? — Цзю послушно протянул запястье уже ставшим привычным жестом, и Юань-гэ внимательно осмотрел его, прощупав изнутри и так и сяк, не собираясь упускать недомогания только из-за того, что кое-кто слишком боялся своих слабостей. Впрочем, от этой привычки Цзю постепенно избавлялся, заставляя себя замечать ее за собой и приструнивать. Все вскрывалось потом в любом случае, рано или поздно.       Наконец, только закончив и отпустив его руку, Юань-гэ продолжил: — Я хотел бы на следующей неделе отправиться в Гуйлинь, это неподалеку, в дне-двух пути. И путешествовать и дальше, как случится.       …Намек был кристально ясным. Вот и все. Вот и закончилась сладкая жизнь. Цзю и так исчерпал удачу на всю жизнь вперед, прожив больше месяца в том блаженном спокойствии, которого не заслуживал.       Юань-гэ, не изменяя себе, был достаточно благороден, чтобы сообщить об этом заранее, и даже осмотрел его, чтобы убедиться, что он не сгниет в ближайшей канаве после его ухода.       Цзю, не изменяя себе не менее ревностно, почувствовал непозволительную обиду, жгучую и горькую. Гнить он, кажется, уже начал. Маленький ребенок внутри, не понимающий ровным счетом ничего, хотел, чтобы все оставалось по-прежнему вечно. Он всегда был не в меру жадным.       Однако, даже если Юань-гэ решил оставить его, никто ведь не запрещает следовать за ним по пятам, верно? Может быть, однажды он позволит вернуть…       Нет. Цзю качнул головой, стряхивая страх оттого, как близко к опасной границе подобрались его мысли. Он просто слишком привык к комфорту и избаловал себя, очевидно. — Останешься на праздник? — только и мог спросить Цзю, и предательская радость вспыхнула в нем, когда Юань-гэ согласился. — А ты отпразднуешь со мной? — можно было и не спрашивать, настолько ответ был очевиден. Цзю кивнул, не доверяя своему голосу, и Юань-гэ вдруг обхватил его крепко-крепко руками, и в нос ударил запах теплой кожи и сырой лесной земли. Цзю застыл, как каменная статуя, сердце рухнуло тяжестью в желудок. Юань-гэ, осознав, что наделал, отскочил, чертыхнулся под нос и принялся суетливо извиняться, но его было совсем не слышно.       Кровь шумела в ушах. Цзю вцепился в его ханьфу и прижал к себе, как тогда, и Юань-гэ наконец закрыл свой слишком громкий рот. Цзю шатко выдохнул и шикнул, когда тот попытался выбраться. Наконец Юань-гэ успокоился, и теплые руки вернули объятие.       Отчего-то оно не было страшным. Не казалось, что он не сможет сбежать или что Юань-гэ слишком близко, хотя все это было абсолютно точно так. Но, может быть, дело было в том, что Цю Цзяньло никогда не удерживал его так: слишком боялся замараться.       Объятие было… мягким. Мягким, но надежным. У Цзю не нашлось слов для сравнения, он никак не мог ухватиться за ощущение, и оно все ускользало, пряталось, пока не пригрелось в груди. Просто хотелось еще.

***

      Дни пролетели незаметно. Когда настал Чжунцюцзе, они встретили его в глупой растерянности, хотя, кажется, оба с затаенным ужасом нетерпением ждали. Юань-гэ вывел его на шумные улицы, расцветшие цветистыми лентами и тыквенными и бумажными фонарями: птицами, рыбами, фруктами. Всего было слишком много — слишком ярко и слишком громко, а потом Юань-гэ нахмурился, щелкнул пальцами — и вдруг ничего. Все оборвалось. Он растерялся и сам, щелкнул еще раз, и звуки, стихшие и терпимые, вернулись. Цзю неверяще коснулся ушей, закрыл одно за другим, но ничего не поменялось. — Ци, — больше по губам прочитал он, и Юань-гэ тут же рассмеялся, поняв свою глупость. Цзю больше всего хотел бы слышать его смех, даже если это означало оглохнуть снова, став оголенным перед безумной толпой и ее какофонией. Но это были проделки Юань-гэ, и отменить заклятие тоже смог бы только он. А вслух признавать Цзю ничего ни в коем случае не собрался.       Бродить по чужим, но до боли похожим на знакомые улочкам, не боясь быть прогнанным прочь, было странно. На Цзю было, пусть чуть на вырост, приличное трехслойное ханьфу и резная заколка, он был чистый и не тянулся стащить с лавки мясо, корни лотоса или помело, потому что Юань-гэ, поймав один только взгляд, купил их за настоящие, блестящие, заработанные им честным трудом деньги.       Благодетеля-заклинателя, к тому же надолго осевшего в городе, узнавали, гостеприимно приветствовали, желали счастья. Все улыбались. На улицу пришел праздник.       Это все было очень, очень неправильно. Цзю никак не мог избавиться от ощущения, что это какой-то кошмарный сон его медленно остывающего в переулке тела, и если он сосредотачивался достаточно, то мог уловить иголочки в онемевших конечностях. Но это было правдой. По крайней мере вкус лунных пряников и горячая ладонь Юань-гэ в своей были слишком настоящие, чтобы оказаться подделкой. Кажется. Насколько он смел судить.       Они грубо забыли про трапезу воссоединения и про подношения, и Цзю не допустил и мысли спросить о тех, с кем Юань-гэ мог бы праздновать в этот день. Он был его гэгэ, а не чей-то еще, и он сам, первый пригласил.       Фонари, купленные в ближайшей лавке, они вместе запустили в небо, не решившись подходить к берегу реки, заполненному толпой, и долго смотрели, как они растворялись в черном небе за яркими пятнами других. Цзю не помнил, что пожелал. Может быть — если он будет с собой честнее обычного, дозволенного — чтобы все оставалось так навсегда.       Юань-гэ нашел тихое место под плакучей ивой, где полная луна отражалась в зеркальной глади озера, и не сказал ничего о том, как непозволительно сидеть на холодной земле. Вдали от шума он снял заслон ци, и в уши хлынули стрекот цикад, игра ветра в листьях и далекая песнь ночных птиц и звуки городка.       Цзю почудилось, будто Чанъэ подмигнула ему. Но это точно не было правдой, потому что в тот день она отвернулась от него, когда Юань-гэ — нет.       Юань-гэ протянул кувшин с османтусовым вином, и в свете тихой ночи — последней их ночи — оно было сладко-горьким и до вязкости резким. Все было резким и острым — перцем на едва-едва покрывшихся розовой пленкой ранах. Цзю не знал, сколько они просидели, любуясь круглой луной и яркими пятнами фонарей, но с удивлением обнаружил, что кувшин опустел. Стало легче. Какой-то узел внутри развязался, смоченный алкоголем, и он прислонился плечом к горячему плечу Юань-гэ. Разговоры были излишни. Цзю вслепую нашел чужую ладонь и сжал — в десяти тысячах немых благодарностей, невысказанных слов и неясных чувств, в слишком многом, что копилось внутри и давило, давило, давило до боли и жгучих слез в уголках глаз. Он заплакал, не думая ни о чем, и ему было хорошо.       …А с утра было стыдно. Цзю не помнил ни причин своей нелепой сентиментальности, ни ничего после и подозревал, что так там и уснул и Юань-гэ пришлось тащить его до гостиницы. Вид, должно быть, выдался для прохожих просто замечательный: праведный заклинатель и повисший на нем пьяный в стельку подросток. И ведь Юань-гэ, как назло, был не из тех, кого это заботило, и наверняка без малейшего стеснения промаршировал в таком виде по главным улицам города.       Больше стыдно было перед самим гэгэ. Цзю совсем не считал себя таким жалким человеком, вероятно, потому как ни разу не знал себя под волей беззаботного беспамятства. А Юань-гэ пришлось его застать в этом непристойном виде. Последнее впечатление он оставил, конечно, просто прелестное, никак не меньше!       Вспомнив о наболевшем, Цзю подорвался со своего места и тут же чуть ли не упал обратно. Голова не ныла, но кружилась, и ноги ощущались ватными, как при болезни.       Он судорожно обшарил комнату глазами: на столе не было ни разбросанных свитков, ни курильницы, стояла глиняная чаша, полная не то отвара, не то настойки. Цзю поднес ее к носу и тут же узнал смесь трав. Его будто на мгновение перенесло обратно в жаркие ночи бессилия и агонии, когда все горело и только лекарство, каким бы неприятно теплым ни было, в конце концов, тушило угли.       Недолго думая, Цзю опрокинул чашу в рот — настолько безрассудным стал беглый раб, раньше ожидавший подвоха и удара из каждой щели. Просто Юань-гэ он неразумно доверял так, что размяк, растерял под его крылом былую колкость. Теперь наращивать иголки придется снова, с горечью подумалось Цзю, и он, вытирая влажные губы рукавом, даже не знал, от чего горше: от настойки или собственного эгоизма. — Сяо Цзю, — позвал голос из-за двери, и Цзю крупно вздрогнул и выронил чашку из рук. С громким треском она разбилась о пол, полетели осколки; а он едва мог дышать и не чувствовал боли там, где они впились в кожу. Может быть, потому что все это было только сном.       Ожидал ли он услышать этот голос снова обращенным к нему, зовущим его так осторожно-нежно? — Сяо Цзю, могу я войти? — с беспокойством попросился Юань-гэ, услышав звук разбившейся посуды. Цзю сглотнул и с трудом выдавил «можно».       Юань-гэ поспешно ворвался в комнату и замер. Перед ним, должно быть, предстала картина даже красочнее вчерашнего вечера. Цзю, как ни старался, с каждым днем приносил все больше неприятностей, будто специально проверял, насколько хватит терпения Юань-гэ. Он не хотел, правда, он не хотел терять то, что имел — может быть, это старалась неосознанная часть его, не доверяющая никому на свете; та же, что предупреждала, что Ци-гэ не вернется, и оказалась права. — Сяо Цзю! — было единственным предупреждением, прежде чем Цзю сгребли в охапку. Краем глаза он заметил вспышку ци, должно быть, вихрем убравшей осколки с пола. — Сяо Цзю, что случилось?       Юань-гэ не спрашивал, случилось ли что-то, в порядке ли он: он знал, что это не так, что что-то случилось; знал, что Цзю ответит наоборот. И что-то в этом было такое, что разрывало его сердце. Было плохо, и больно, и хорошо, и горячо, и не хотелось, чтобы все заканчивалось.       Цзю осознал, что беззвучно плачет, только когда Юань-гэ пальцами стер слезы со щек, и уткнулся ему в ключицы, прячась от чужого взгляда. — Я не оставлю тебя вот так, все хорошо, я рядом, я здесь, — прошептал Юань-гэ ему в макушку, заземляюще поглаживая по спине. Касания не вызывали дрожи, не вставал ком посреди горла. Было легко, тепло и тихо. Спустя вечность он отстранился, положив руки на его плечи, и заглянул в глаза. — Ну? Что такое? Присядешь — я обработаю ранки?       Цзю шмыгнул носом и кивнул. Юань-гэ усадил его на циновку, ощупал штаны, очистил от осколков и закатал. Только когда он начал вытаскивать осколки из ног, до Цзю начала доходить боль, и он от неожиданности шикнул. Было совсем не так, как у Цю Цзяньло, не так, как до него, и на самом деле было даже не так больно, как было всегда до Юань-гэ, когда ломило все тело от застарелых сквозняков и неправильно сросшихся костей. Но было так неожиданно и так приятно, что боль, привычная и почти жизненно необходимая, ставшая неотъемлемой его частью, есть, но совсем небольшая.       Юань-гэ промыл ранки водой, высушил ци, и наконец откладывать разговор стало нечем. Цзю поджал под грудь колени в защитном жесте и потупил взгляд. — Ты не уходишь? — это и то, что он, как всегда, последний идиот, было ясно как день, и все же зачем-то он спросил. — Не ухожу, — подтвердил Юань-гэ, и в груди все наконец улеглось. — Мы идем вместе.       Цзю мог только снова жалко шмыгнуть носом.       Одевшись, они спустились на первый этаж гостиницы на завтрак. На столике в углу зала уже стояли дымящиеся тарелки и чашки с бледным теплым чаем. — Кушай, не торопись, — пожелал привычно Юань-гэ, и Цзю угукнул и, дождавшись, когда тот примется за трапезу, приступил сам. Конджи была совершенно обычная, с кубиками карамболы, поданная с нарезанным ломтиками редисом и двумя сочными баоцзы на каждого.       Цзю смолол все в считанные мгновения, не забывая подглядывать на Юань-гэ: ест? Правда? Правда, что не уйдет? Желудок крутило от напряжения, но он знал лучше, чем выплевывать драгоценную пищу. — Черносливовый морс для гунцзы, — Цзю непроизвольно дернулся, когда незнакомый женский голос зазвучал совсем рядом, а на стол опустилась чарка. — Ты чудо, Ли-мэйнюй, — как ни в чем не бывало расплылся в улыбке Юань-гэ, и девушка — может быть, возраста самого Цзю или немногим старше — рассмеялась, разливая морс. — Молодой господин слишком угождает, пора бы и бросить это дело, — отмахнулась она, прикрывая рот рукавом, хитро сощурившись блестящими глазами. — А что, дева Ли Мэй некрасива? — не отступил Юань-гэ, к пущему ужасу Цзю. От удивления он даже икнул и едва не поперхнулся. Юань-гэ заигрывал — причем откровенно, не имея ни стыда ни совести. А Ли Мэй охотно отвечала и явно не впервые, будто эта игра была им давно знакома.       А может, и впрямь были знакомы коротко: все-таки Цзю знать не знал ничего за пределами стен своей комнатушки и уголочка внутреннего сада, а чем Юань-гэ занимался, не интересовался, предполагая, что тот уходит по заклинательским делам и что спрашивать, раз не рассказывают, нечего.       Но кто знал? Кто знал, кем был Юань-гэ за пределами их маленького мира, отдельно, там, где, как Цзю представлялось, его не существует вовсе? А он был, существовал, жил, общался — и, может быть, играл совсем другой спектакль, был совсем другим? — Да куда уж красота, если приданого нет, — невзначай бросила Ли Мэй; крючок, крючок, крючок — Цзю знал: такой закидывают, чтобы повлечь за собой, чтобы жалели и лезли добровольно в сети.       Но Юань-гэ только нахмурился и отпил морса. — К братцу Шану все-таки не пойдешь? — спросил он, продолжая давний разговор — Цзю был прав. Больше того, у них были общие знакомые, конечно же; конечно же, Юань-гэ не жил в пузыре, как Цзю. — Куда этой ничтожной? — потупилась Ли Мэй, хлопая длинными ресницами, и принялась собирать грязные тарелки. — Пока и здесь место находится. — Не думай, что поздно уже. Лишняя пара рук ему всегда требуется — хоть старухой приходи, — Ли Мэй покачала головой, и Юань-гэ со вздохом отпустил тему. Что за «братец Шан», яснее не стало. — Ну, Ли-мэйнюй, выпьем за благополучие. — Так не байцзю же, — кротко заметила она, улыбаясь. — И пусть! — заявил Юань-гэ и поднял чашку, улыбаясь тоже.       Не улыбался только Цзю, о существовании которого, похоже, забыли.       Он знал, что должен радоваться, что его не втягивают в разговор одной неловкости ради и не мешают наблюдать, анализировать со стороны, даже если он все равно ничего не в праве сделать — так спокойнее. Но часть его, всегда ревнивая, обидчивая и жалкая, противно заскреблась коготками по ребрам, видя, что Юань-гэ смеет общаться с кем-то так близко, кроме него. Что кто-то смеет тоже получать добро, отбирать это добро у Цзю.       Но только он заставил себя все же порадоваться, что его не замечают, как Юань-гэ щедро долил им обоим морса и настойчиво подвинул свою чарку Ли Мэй: — И за знакомство давай! Это сяоди мой, за него выпить что вино, что морс не жалко. Мы уходим сейчас — позволь судьба, когда еще встретимся, — и Юань-гэ повернулся к нему, пригвоздив Цзю к сиденью внезапным вниманием. — Сяоди, поднимешь чашу за прекрасную сестричку?       Что ему оставалось? Он поднял —дрожащей рукой, а потом, чокаясь, постарался опустить свою чарку ниже, чем ее, — все-таки где оборванец, сидящий на шее, а где дама, приятная сердцу. Ли Мэй попыталась тоже, и они едва не сползли под стол, порядком развеселив Юань-гэ. В конце концов, к глубокому недовольству Цзю, в негласном состязании выиграла Ли Мэй: видно, тренировалась с посетителями, дразнящими ее. Эта мысль сделала Цзю еще тучнее, а та едва не светилась, провожая их до дверей. — Эта скажет хозяину, что вы уходите, — пообещала она на выходе, услужливо поклонившись. Юань-гэ порылся в поясном цянькуне и сунул ей монету, быстро спрятанную в рукав — только сверкнуло серебро между ладоней, и Ли Мэй склонилась еще ниже. Юань-гэ поднял ее жестом руки. — Подумай хорошенько насчет братца Шана, Ли-мэйнюй, — напомнил он так, как говорят о чем-то впрок в сотый раз. — Я проходить мимо собираюсь через луну-две, могу заглянуть — провожу, раз по пути.       Однако Ли Мэй только покачала головой. На том и расстались.       Цзю не мог перестать думать о случившемся. Его отчаянно тянуло спросить, кто это, как знакомы, почему — как минимум удовлетворить праздное любопытство, но больше унять тревогу.       Конечно, у Юань-гэ всегда были другие знакомые, но впервые Цзю уткнулся носом в этот факт и отвертеться не получалось. Нужно было думать, что делать: если у Юань-гэ будет выбор, с кем проводить время, то выбор этот будет сделан, очевидно, не в пользу неловкого, неуклюжего сяоди, которого и людям показать стыдно. Цзю нужно было становиться лучше, исправляться, дотягивать себя хотя бы до уровня немешающей декорации, существующей в тени, поскольку самому оттенить любого нормального человека, а тем более выбранного Юань-гэ, было бы ему не под силу.       Но ведь его признали, признали братом на людях! Это что-то да значило? Значило ведь?       Значило это, что нужно работать еще больше. Что нужно было помнить о своем месте. А представили братом его, только чтобы не говорить имени и потому что иначе неудобно вышло бы объясняться, отчего двое незнакомцев путешествуют вместе и занимают одну комнату так открыто, без стеснения, не то что тайные любовники, — а средь богатых постельные мальчики не были редкостью; все знали, осуждали, но ничего не делали. Это только напомнило Юань-гэ, что Цзю ему — никто и обуза.       Оставшийся путь Цзю молчал, глядя больше себе под ноги, чем на дорогу. Потому он вмиг заметил, что что-то поменялось, поднял голову — и обомлел. Перед ними раскинулось огромное сиреневое поле: изумрудная подложка, усыпанная ползучим тимьяном. Пахло душисто-густо цветником так, что воздух можно было есть ложкой. — Поле сиреневой сотни, — оповестил Юань-гэ, и когда Цзю обернулся, то заметил, что тот в упор смотрит на него, должно быть, видя, как загорелись глаза от неприличного восторга. А когда пригляделся еще лучше, заметил такие же звезды в глазах Юань-гэ. — Тимьян и клевер. Значит, мы на верном пути. Не устал?       Как мог Цзю устать, глядя на это? На это бесконечное поле цветов и небо, внезапно поразившее его не равнодушием, не отчуждением, а свободой, легкой и совсем необязывающей чистой красотой, на пушистые облака, в которые хотелось нырнуть с головой, на звезды в глазах Юань-гэ.       У Юань-гэ были не глаза, а река небесного меда. Они сияли не под луной, под солнцем, и он кормил этим солнцем, этим нещадным, густым, жирным светом за просто так — и, главное, кого? Цзю! Прав был он, что есть бог сирых и убогих. Бог всего одного босяка, но есть — для него одного, какое счастье — и он так прост, так правилен, ведь кто еще может увидеть счастье в таких мелочах? Что нужно босяку еще, кроме этих мелочей, чтобы быть счастливым?       Впрочем, назвать мелочью возможность увидеть такую природу — не раздражающих мошек, не комаров, не колючую траву и жгучую рами — не поворачивался язык.       Юань-гэ рассмеялся, и Цзю только тогда осознал вопрос и смущенно мотнул головой, краснея щеками. — Здесь деревня неподалеку, собирают вот травы. Можем там остановиться, если все-таки устанешь, — пояснил Юань-гэ и присел прямо на землю, собирая горсть мелких цветков. Зарылся в них, как в подушку, вдохнул и вновь рассыпался в смехе, такими же маленькими цветами и сладкой пыльцой счастья. — Ты знал, что тимьян способствует плодородию? Успокаивает еще. Из него венки надевают невестам, делают чай и масла, — он поднял на Цзю два сверкающих от радости глаза и нежно огладил траву вокруг себя. — А клевер — для удачи, усиливает эффект любых отваров.       Юань-гэ упал спиной на подушку из клевера и тимьяна, раскинувшись звездой, и уставился на небо — величественное голубое небо с пышными клочьями облаков, где живут небожители. Цзю присел рядом, подмяв под себя подол. Было и правда ужасно мягко, так мягко, какими были постели у Цю Хайтан.       Неожиданно освежающим, окрыляющим оказалось понимание, что можно вот так лежать посреди зеленого луга без дела, дышать сиренью и небом. Что огромный простор, усеянный будущим золотом, доступен всякому путешественнику, что забрел в эти края. Не стояло заборов, не рычали собаки, не ругались хозяева. Вот так, просто так можно было быть здесь, ни о чем не беспокоясь. И быть свободным.       Да, они оба были свободны в этот миг, и небо было по-прежнему ясным над их головами.