4.

      Первый раз Цзю вышел на улицу в сад, прямо под окна. В тени высоких кипарисов пахло цветами, можжевельником и все светилось прозрачно-зеленым с малиново-красными пятнами барбариса и спиреи. Воздух был теплым и душным, обнимал за плечи и толкал траву. Он, не подумав, лег, а Куанхуа возмущенно блеснул грозным взглядом, но слишком близко не подошел, не вздернул на ноги насильно. — Вставай давай, застудишься же! — он укоризненно покачал головой, предаваясь своей натуре псевдолекаря, и Цзю, даже не сопротивляясь, поднялся. Может, потому что не видел причин не встать и Куанхуа действительно, кажется, знал свое дело. Может, в благодарность за то, что не принуждали. Он сам себя в последнее время не очень понимал. — Я принесу циновку, если хочешь, но на холодном не сиди. Опять сляжешь же с горячкой или чем еще хуже. Себя беречь надо.       Куанхуа вообще часто раздавал советы и даже, как правило, рабочие, но сам их не соблюдал и о себе заботился мало. Заботило Цзю это не больше, правда. Куанхуа был удобным, хоть и непонятным благодетелем, и если уж будет умирать, то пусть сначала выдавит из себя все остатки доброты и потребует оплаты, чтобы было за что убить.       Отплачивать Цзю, конечно же, нечем. Он старался не думать об этом слишком долго. И о том, что добрых по своей сути людей не бывает, что его обязательно когда-нибудь призовут ответить за все. Пока Цзю планировал наслаждаться тем, что дают, и пообещал себе, почуяв неладное, придушить в ту же ночь Куанхуа во сне. Или отравить. Он, дурак, никогда не проверял свою еду.       Циновка была постелена и без просьбы, еще теплая от сна. Разместиться на ней вдвоем, не соприкасаясь ногами или плечами, не представлялось возможным, поэтому Куанхуа подпер ближайшее дерево, сложив руки на груди, и уставился вдаль, позволяя сложиться иллюзии обычной прогулки, будто он ни за кем не следит.       Цзю дышал природой и абсолютно точно не задавался вопросом, что вообще происходит.       Как бы ни чувствовал себя запертым в клетке, он никуда не просился. У Куанхуа все равно с легкой руки нашлось бы оправдание, почему нельзя, да и Цзю чувствовал себя так, будто и правда мог простыть от любого сквозняка. Он просто слишком боялся и не хотел быть слабым.       А Куанхуа чуть ли не мысли прочитал и наперекор им вытащил на улицу посреди дня, когда солнце в самом зените и все нормальные люди не высовывают носа. Конечно, наверняка ему не хотелось, чтобы кто-то их увидел. По Цзю до сих пор было видно, кто он, даже если волосы надежно закрывали клеймо на шее. Оно все равно жгло, возвращало за волосы назад, в пекло, притягивало взгляды, потому что все знали, что оно там есть, и смеялись над его глупыми попытками отрицать очевидное.       И вот он был здесь. Больше не ограниченный четырьмя стенами, пропахшими травами, тушью и старой кровью. Закрыв глаза, Цзю даже на пару мяо мог притвориться, что свободен, может быть, если постарается, даже что рядом персиковый источник и хрустальные ручьи, услышать их журчание и щебет райских фейтяниев. Было слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Всякие умные старики утверждают, будто начинать путь по тропе совершенствования можно не позже определенного возраста. Но сами не могут сказать наверняка какого.       Цзю открыл глаза и обратился в слух, заталкивая поглубже раздражение, что его прервали и что сам забылся настолько, что позволил себе расслабиться. Куанхуа стоял к нему спиной, говоря медленно и задумчиво. Там, куда он смотрел, по небу плыло пушистое облако, похожее на черепаху. Цзю уставился на нее так, словно она могла поведать, что творилось в голове Куанхуа. Но она молчала. И не думала ни о чем. Он невольно позавидовал ее беспечности. — Они же славят меч, забывая, что в руках мастера и цветок, и дерево равно могут служить оружием. Они падают смертью «храбрых», стоит ему сломаться, вместо того чтобы жить.       С каждым произнесенным словом спокойствие в голосе истончалось в пользу иронии. Цзю нахмурился, не понимая, к чему Куанхуа ведет. Он был прав, конечно, но вряд ли заговорил бы об этом ради признания, не перед тем, кто попросту не умеет говорить ничего хорошего. И Куанхуа за это время уже должен был понять что-то настолько очевидное. К тому же не в его стиле было говорить подобные высокопарные речи, и Цзю не мог не чувствовать, что невольно напрягается, ожидая подвоха. — Сяо Ди, ты хочешь жить?       Что?..       Это прозвучало совершенно неправильно. Конечно, Куанхуа не был Ци-гэ и не стал бы звать его «сяо Цзю». Даже если иногда на миг казалось иначе.       Цзю сморгнул наваждение.       Хотел ли он жить? Цзю никогда не думал об этом. Он жил вопреки. Чтобы досадить так же, как когда ставил подножки, кусался, плевался ядом, пробирался на кухню, чтобы поменять местами сахар с солью, или попросту своим в синяках, но по-прежнему гордым лицом. Потому что такова была его подлая, ядовитая, отвратительная и мерзкая, блядь, до тошноты натура, которую он никогда и не старался отрицать. Цзю всегда существовал в бесконечной спешке, убегая от смерти и дразня ее снова и снова, чтобы не было времени задуматься о причинах.       Но не Куанхуа, не знающему бед дураку, спрашивать об этом. Не ему забирать его жизнь. И никому другому. Если захочет, Цзю оборвет ее сам, едва вырвав из чужих рук. — Хочу, — ответил он наконец со всей решимостью, которую смог в себе найти, и Куанхуа беззлобно рассмеялся. — Это правильно, молодец, — он обернулся, и в его пустом взгляде, в пальцах, сминающих ткань рукавов, в выражении лица застыло что-то. Что-то, что не дано было понять Цзю. Что-то, что он не должен был видеть, потому что Куанхуа в тот же миг улыбнулся своей обычной улыбкой, за которой не стояло ничего, и прикрыл глаза, единственное слабое место в броне. Цзю следовало сделать вид, что ошибки не случилось, что вопрос все-таки прилип к небу и не сорвался, что он не услышал. Холод щекотнул ребра изнутри, и слова Куанхуа зазвенели в морозном воздухе, совсем неправильные, совсем не те, которые он хотел или должен был сказать, совсем как Ци-гэ; он извинялся, как Ци-гэ: — Извини мне мое поэтичное вступление: я не смог удержаться. Так долго думал над ним, честно говоря. Все не знал, как подступиться. Я обещал научить тебя работать с ци, когда тебе полегчает, помнишь? Мне кажется, самое время.       Куанхуа не был Ци-гэ.       Он сдерживал свои обещания.       …Цзю заставил себя сконцентрироваться на дыхании, на неровном стуке сердца в висках и безличных словах, чтобы не думать. Он тек вместе с информацией по бурной реке, тонул в медитации и слушал мир вдалеке, в сотнях чжанов, за пеленой — только бы не себя. Куанхуа радостно, почти по-родительски гордо хвалил его и опять извинялся, на этот раз за то, что и сам не знает многого и не слишком хорош, чтобы быть учителем, но он же обещал. Смеясь над собой, он рассказывал, что бродил по миру и посещал школу за школой, не желая останавливаться на одной и променивать свою свободу на это; что, впрочем, его бы во взрослом возрасте все равно никуда не взяли бы. Как зарабатывал на романах, лечебных растениях и тушках самых слабых монстров, потому что не был способен на большее. И Цзю слушал, наверное, впервые так внимательно и долго.       Но, как бы ни старался Куанхуа-гэ, ничего интересного в медитации и заложении основ для ци не было. Процесс был медленный, кропотливый и бесконечно нудный, результатам полагалось проявиться не раньше стадии заложения ядра. Все красивые слова о том, как это поможет в будущем, разбивались о «сейчас», в котором Цзю тратил шичэни впустую, по-прежнему оставаясь ничтожным, беспомощным подобием заклинателя. Раздражение копилось и закипало внутри, в районе того самого несчастного нижнего даньтяня, будь он неладен.       Итак, Цзю, прощупав благодатную почву, научился совмещать полезное с приятным: чтобы оттянуть время медитации, он расспрашивал Куанхуа-гэ о прошлом и о настоящем, о нем самом и о мире. О себе тот говорить избегал, особенно о периоде до совершеннолетия или о семье, но заливался соловьем о всевозможных монстрах.       Это было очень по-детски со стороны Цзю, он и не отрицал. И он на самом деле понимал, что да, это необходимо, что только ублюдки-мошенники обещают все за просто так и сразу, что он должен быть благодарен одной только возможности и что кто-то согласился терпеть его так долго. Но неспособность прыгнуть выше головы заставляла зубы скрежетать, сводя все усилия к нулю. Он начинал сначала, бесился и срывал все. Куанхуа-гэ смотрел на него так, будто не понимал причины его злости, и пытался объяснить принцип конденсации ци по новой. Как будто Цзю не понимал. Как будто дело было не в нем и его вечном нетерпении.       Как будто Хуа-гэ не понимал, насколько все было проще, если бы это был не Цзю, а кто угодно другой, нормальный. Кто-то, кто дал бы прикоснуться к себе — снова — и помочь, пропустить чужую ци через себя и показать наглядно, направить. Кто-то, кто был бы терпеливее и покладистее, кто бы слушал и слушался, оценивая вложенное в него по достоинству. Кто-то, кто не был бы маленькой неблагодарной дрянью.       Хуа-гэ звал его «сяо Ди» — а когда нервничал и пытался успокоить, звал так вдвое чаще, не осознавая, что делает только хуже. Цзю отчаянно хотел, но не мог заставить себя звать его «гэгэ» вслух — потому что это было клятвой, печатью на них обоих, клеймом, и он не мог… нет, не снова — и поэтому не звал вовсе. Они даже не знали настоящих имен друг друга. И это выводило из себя.

***

      Хуа-гэ снова собирался «по делам». Цзю знал это наверняка по тому, как тот уже больше по привычке, чем из необходимости, спрятал разбросанные по столу свитки в ящик под замок ци, затем переоделся в самое потрепанное дорожное ханьфу, туго завязал волосы в пучок и подцепил к поясу цянькунь и клинок. Он несколько раз подергал их, убедившись, что держатся крепко, бегло осмотрел себя и остановился взглядом на Цзю. И замер в растерянности, не зная, что с ним делать. Казалось, эта мысль совсем не приходила к нему до этой мяо. И Цзю осознал, что, возможно, это единственный шанс. — …Гэ, я с тобой, — для пущей убедительности он приподнялся на локтях, игнорируя ту свою часть, что попыталась вставить и слово против, что говорила, что просить и требовать никогда нельзя.       Это произвело нужный эффект: Хуа-гэ глупо хлопнул распахнутыми глазами, не веря своим ушам, и уходить теперь явно не собирался. Нет, конечно, Цзю все еще не доверял ему и именно поэтому хотел придержать при себе. Совсем не потому, что ему бы пришлось провести все это время наедине со своими мыслями и одиночеством или что он привязался, ни в коем случае. Это было очевидно. — Нет-нет-нет, — но Хуа-гэ вдруг испуганно — что? однако это нельзя было ни с чем перепутать, нет — замотал головой, выныривая из транса и стряхивая воду с волос. — Тебе нельзя. Ни в коем случае. Там монстры, дикие; там сумасшедшая конденсация ци — тебе просто меридианы разорвет! Это больно, ты восстанавливаться годами потом будешь!       Голос сорвался на крик и тут же сломался, как пипа с лопнувшей струной, замолк. Хуа-гэ опустился перед ним на колени и, как Цзю часто замечал за ним, потянулся за прикосновением, но сам себя и одернул, неловко замерев.       Цзю не мог — никогда — его понять. Не мог понять, почему не сработало. Что происходит. Обида, больше на собственную самонадеянность, вздула гланды. — Пожалуйста, прости, я правда не могу, — когда Хуа-гэ волновался, все красноречие и учительское величие в нем терялись. Он переставал быть похожим на самого себя; становился совсем маленьким, как ребенок, а глаза и рот у него — большими. Неразборчивыми и суетливыми. Он называл его чем угодно ласковым, кроме «сяо Ди», и жадно бегал глазами, выискивая то, чего не было. Того, кого не было — уже, наверняка. — У тебя ведь и оружия нет… Давай я тебе меч куплю, а ты взамен здесь посидишь тихо? Какой хочешь? Давай ляжешь, а когда проснешься, то я уже вернусь. Сон очень важен для здоровья и психики. Просто… пожалуйста? Мне собрать только травы, и я вернусь. Ну, что ты хочешь? Я принесу. — Чтобы ты остался, — Цзю взял его руку и положил себе на голову, не смотря в глаза, давая власть, власть, власть… Чуть погодя, добавил: — И заткнулся, — чепуха неудержимо изрыгалась из Хуа-гэ, будто он не хотел оставить себе места подумать. Он бежал. Какие бы мысли его ни преследовали в эти моменты.       Цзю не был готов услышать хоть что-то насчет своих действий. Сейчас хотелось притвориться, что ничего не происходит. Что его головы не касается рука. Рука мужчины. Совсем близко. Миг — и свернет шею.       Нет. Ничего не было.       Цзю уткнулся носом в чужую грудь, где заполошно билось сердце. Хуа-гэ, ему в противовес, не смел шевельнуться. И правильно делал. — Цзю, — слабо шепнул он в жесткую ткань ханьфу. — Я Цзю. Как номер.       Хотелось спать.

***

      Не зря.       Цзю перевернулся на спину и невидящим взглядом уставился в потолок. Как можно было так глупо довериться Куанхуа? Так глупо заснуть у него на руках? Сделать то, что сделал? Естественно, в сяньлу опять курилась какая-то дрянь, помутнившая сознание, и он только ждал повода, чтобы свалиться в опасную безрассудность.       Внутренний голос робко напомнил, что они с Хуа-гэ провели вместе уже по меньшей мере с месяц и тот не совершал никаких поползновений, хотя давно мог бы. Что в последний месяц он был в безопасности и чувствовал это, пусть не до конца осознавал. Но голос был слишком тихим, даже когда внутри стало совсем пусто.       Комната пропахла пряными благовониями. На этот раз это было что-то цветочное и тяжелое; не совсем лаванда — или, может быть, она, но с чем-то еще, ярко-красным, взрывным и казавшимся сейчас ужасно душным, забивающим пыльцой горло. Дышать было тяжело; ощущалось тело так, будто его пережевали и выплюнули. Ци, с недавних пор подавшая голос, текла упрямо и густо и, стеная, пела на низких частотах.       Заметив его пробуждение, Куанхуа отвлекся от медитации и подсел к его постели. Смотреть на него желания никакого не было. Образ мягкого, как тофу, лица хотелось сохранить непорочным. Как Ци-гэ. Они все были как Ци-гэ или Цю Цзяньло, большего ему было не дано.       Лучше бы ничего просто не было. Чтобы не пришлось ничего решать, чтобы можно было продолжить беззаботно делать вид, что нашел свой уютный клочок мира, где никто не тронет, а может, еще лучше никогда не знать его было вовсе. Лучше бы он никогда не доверял. — Сяо Ди, — Куанхуа старательно пытался вывести его в привычное русло. Но сам напряженно вытянул руки по бокам и не позволял себе и подумать потянуться к нему, — как ты себя чувствуешь? — Дерьмово, — безразлично выдавил Цзю и повернулся к стенке, к нему спиной. Пусть делает, блядь, что хочет. — Могу я проверить твои меридианы? — продолжил тем не менее Куанхуа. — У тебя случилось искажение. Мне очень жаль.       …Искажение?       Цзю запнулся о мысль и чуть не повернулся рывком к Куанхуа… Хуа-гэ? Такое, честно говоря, на самом деле могло случиться — и тогда в том, что он внезапно терял сознание, был виноват он сам. Не ему ли объясняли столько раз, насколько важны правильные основы, которые он давным-давно себе подпортил. Но это также могло быть растянувшимся планом, где каждое прошлое слово подстилало соломку будущему.       Цзю нахмурился. Неопределенность, вновь засквозившая в его отношении, раздражала. Было легко, удобно и привычно ориентироваться в черном и белом, отличая их друг от друга и отвечая тем же. Куанхуа-гэ вновь все спутал. — Как хочешь.       Пальцы коснулись его спины почти боязливо бережно, совсем невесомо. Как стрекозы, как Тан-э… Цю Хайтан. Чужие руки фантомами дотронулись до плечей, волос, шеи, затылка, прижали к груди — настоящие не сдвинулись с места, уверенной твердостью напоминая, как Хуа-гэ бережно переодевал и мыл, не давя синяки, как поил с рук, как сгребал его рыдания и слабость в теплых объятиях.       Такие же руки, ухоженные, белые, чистые, вдалбливали в каждую клеточку его тела страх, боль, онемение. Все было еще слишком свежо и обжигало, как настоящее. Цзю слышал совсем настоящий шепот над ухом и чувствовал горячее дыхание у виска. «Тебе некуда бежать» — не от себя же, в самом деле.       И не в себя.       В тот же миг что-то прохладное, влажное коснулось изнутри, изучающе толкнулось глубже, и Цзю вздрогнул, возвращаясь в реальность.       Ци Хуа-гэ напоминала кристально чистый ручей студеной воды, особенно нужной тогда, в лихорадке. Она мягко, подушечками пальцев, огладила истонченные вены изнутри.       И вновь они вернулись к тому, с чего начали: недобровольного больного, грызущего всех и вся подозрениями в собственном бессилии и бессильной рассеянной ненависти, и единственного лекаря, согласившегося потратить на него свое время.       Стыд защипал в носу. Цзю всегда знал, что не способен измениться, что навсегда останется тем, кто он есть. Но если бы только он мог быть кем-то другим; если бы только заслуживал того, чтобы не быть брошенным снова, и права злиться, если все-таки бросят… Если бы Хуа-гэ был искренен, не собирался его оставлять; если бы в мире существовали «хорошие» люди, хотя бы один, хотя бы Хуа-гэ…       Может быть, ему просто нужно было смириться с тем, что он ничего не решает, и позволить кому-то другому насильно удерживать его в жизни гораздо лучшей, чем он заслуживал. Цзю не знал и боялся нести ответственность за выбор, ни разу не приведя себя осознанно ни к чему хорошему — потому он попросту отдался на милость Хуа-гэ, позволяя лишить себя свободы. Свобода ему не шла. Цзю не умел с ней обращаться, он бы только все испортил. — Уже лучше, — подвел итог Хуа-гэ, отстраняясь. Цзю свернулся в клубок, отказываясь поворачиваться к нему. В его глазах сейчас было слишком много всего, он был слишком открыт. — Но придется немного изменить технику медитации, чтобы разобраться с последствиями и в качестве профилактики. Я покажу. Хочешь выйти подышать свежим воздухом?       Все было лучше, чем оставаться в комнате, полной неприятных мыслей. Проветриваться, как ни странно, зачастую помогало.       Дождавшись кивка, Хуа-гэ поднял его в воздух ци. Цзю чуть не вскрикнул от неожиданности, но вовремя прикусил язык, хотя, кажется, его лицо и без того говорило достаточно. Хуа-гэ ничуть не выглядел извиняющимся и, как бы ни хотелось обвинить его, был прав, что он не дойдет сам. Меньше всего хотелось ощущать прикосновения чужих рук сейчас, будучи уязвимым.       Они остановились в том же месте, под окнами. Циновка сама скользнула на землю, куда Хуа-гэ бережно опустил Цзю. И, демоны, это, должно быть, было ужасно удобно!       Хуа-гэ оставил его наедине с собой и, отойдя, тихо следил за ним из-за угла. Зачем? Чтобы спасти от очередного искажения или настойчивых гостей, которые могли объявиться в любой фэнь, вероятно. Он не скрывал присутствия, но и не заводил разговора. Они оба не знали, с чего начать.       Где-то там, за стенами, ограждающими дворик гостиницы, ржали лошади и люди, поднималась пыль и гомон. Подступала осень, астры по-прежнему цвели, и по небу плыла все та же черепаха. Цзю вдруг стало с нее совсем по-детски смешно. Со своей глупости тоже. Со всего происходящего. — Ты ведь не Цзюэши, да? — вдруг спросил он, широко-широко улыбаясь. Цзю тянуло сделать какую-нибудь еще большую нелепость, за которую если ему не оторвут язык, то он сделает это сам. — Конечно, — Хуа-гэ беззлобно усмехнулся и покачал головой. — Я Шэнь Юань. Приятно познакомиться, сяо Цзю.       Щеки потеплели. Было слишком хорошо. Слишком по-настоящему. Слишком по-родному… Слишком. Слишком много всего переполняло его так, что вот-вот лопнет, не поместившись в маленькое тело.       Как с Ци-гэ. Цзю поспешно отмел эту мысль. Возможно, придется жить с тем, что тот, даже если жив, никогда не вернется. Ну и пусть. Не сдался он ему. Придется учиться жить настоящим и не цепляться за него.       Хуа-гэ не был Ци-гэ. Никогда. Сяо Цзю оставался сяо Цзю и потому цеплялся за них одинаково. Но они всегда были разными людьми, грубо сведенными под общий трафарет, так что один был судим за недостатки другого.       Цзю сморгнул и, содрав с глаз пелену устаревших слез, мешавших видеть, уставился на Хуа-гэ свежим взглядом, будто впервые. Взаправду впервые, не видя в нем ни будущего насильника, ни дорогого брата, похороненного в сердце. Это все это время был Хуа-гэ: Хуа-гэ, наступающий на длинные подолы ханьфу; Хуа-гэ, забывавший за ухом и в волосах кисть, если отвлекался; Хуа-гэ, кормящий а-Тоу самыми сочными персиками; Хуа-гэ, любящий сидеть, поджав к груди колено, и дешевые брошюры; Хуа-гэ, не переносящий жару и развесивший по всей комнате охлаждающие талисманы; Хуа-гэ, часами слушающий звук дождя; Хуа-гэ… Просто Хуа-гэ.       Нет. Не Хуа-гэ.       Юань-гэ.       Как каменная стена, широкая спина, что всегда защитит, каким бы ни был напор. Которой хотелось верить.