Часть 1

      Мга встретила гостей низкими тучами и туманом – рыхлым и холодным, поднимающимся от болот, цепляющимся за кусты и деревья и ползущим вверх, — казалось, до самых туч.       Лёшка последним выбрался из машины, зябко поёжился и нервно дёрнул молнию куртки, застегиваясь до самого носа, натянул на уши шапку и с силой хлопнул дверцей. На шум обернулся невысокий, крепко сбитый мужчина с коротким ёжиком волос и светлыми, почти прозрачными глазами.       — Лёх? Всё в порядке? — спросил он, оценивающим прищуром взглянув на товарища, больше напоминающего задиристого воробья, только высокого и худого. — Ты сегодня с самого утра какой-то бешеный.       — В норме, — кивнул Лёшка, быстро закинул на плечи тяжёлый рюкзак и подтянул лямки. — Командуй, Кантария.       Тот, кто назвал Лёшку бешеным, развернул на багажнике карту. Он был старшим их группы, а «Кантария» ещё с армии был его позывным. Вообще, если задуматься, у человека с именем Егоров Михаил Алексеевич в паспорте иного позывного просто быть не могло.       — В прошлый раз мы были здесь, — он ткнул пальцем в карту над Молодцово, — а сегодня зайдём чуть дальше, — он сместил палец ещё немного севернее. — Насколько мне известно, после нас на этой высоте никого не было, значит, наша работа не закончена.       Ребята похватали сложенные рядом с машинами горкой рюкзаки и металлоискатели и гуськом сошли с дороги в густой, подёрнутый туманом лес. На эти высоты их поисковая группа из шести человек приезжала уже трижды. Этот раз, четвёртый, начавшийся с промозглого тумана, продолжился тяжёлым подъёмом: сырая прошлогодняя трава то цеплялась за сапоги, то предательски скользила под подошвой; ноги то и дело проваливались в рыхлую почву, настолько пропитанную влагой, что каждый след на глазах наполнялся водой; туман, в лесу будто бы ставший плотнее, заползал в лёгкие мерзкой сыростью, оседал каплями на одежде и оборудовании. Руки мёрзли даже в перчатках. Одним словом, типичный май.       Вскоре Кантария остановил группу, оглядел местность, сверил координаты и кивнул: пришли. Разделившись по двое, парни разошлись — недалеко, в пределах видимости и слышимости, — и включили металлоискатели.       — На кой хрен поехали-то сегодня? — недовольно бубнил Лёшка, идущий с Кантарией. — Опять по колено в воде весь день проторчим и ничего не найдём.       — Ты, Лёх, обычно весёлый и болтаешь без умолку, а сегодня то молчишь, то ворчишь, — заметил Кантария и быстро глянул на экран пискнувшего металлоискателя. — Точно всё в порядке?       — Я, Миш, думаю бросать это всё, — ответил Лёшка, тяжело опускаясь на поваленное, почти прогнившее дерево, заросшее сизым мхом.       Кантария молча вскинул бровь.       — Ни учиться не успеваю, ни работать, — продолжил Лёшка, начиная закипать. — Личной жизни никакой: то в земле роюсь, то в архивах! У родителей два года не был, Миша!       Тот хмыкнул, явно не соглашаясь, но ответить ничего не успел: крякнул металлоискатель. Лёшку тут же сорвало с места:       — Ну что, нашёл?       — Щуп дай, — велел Кантария, и Лёшка полез в рюкзак.       Кантария несколько раз проткнул длинным тонким щупом землю там, где пищал прибор, и кивнул:       — Вроде что-то есть. Попробуй копнуть, а я пойду проверю, как у остальных дела.       Острая сапёрная лопатка прорезала землю легче, чем нож сливочное масло, каким бы банальным и избитым ни было это сравнение: всё же Синявино перекопано, казалось бы, вдоль и поперёк — и всё равно каждый раз земля удивляет новым.       Лёшка снимал почву слой за слоем, расчищая намеченный квадрат, и в мыслях яростно убеждал себя, что так больше продолжаться не может и что эта поездка точно будет последней.       Он редко приезжает к родителям. Он почти забросил вторую вышку — на подготовку к зачётам и экзаменам не хватало ни времени, ни сил. Основная работа держится на последних винтиках, а если уволят — со старыми долгами не расплатится и в новые влезет. И Кристинка ушла, когда он застрял с группой под Курском дольше, чем планировалось, и напрочь забыл про её день рождения. Рассталась с ним по смс, добавив, чтобы он, придурок, дальше целовался со своими землекопами — такими же хрéновыми кротами, как он сам. Объяснять ей, что не просто же так, ради удовольствия, он в земле копается, Лёшке уже не хотелось. И раньше не понимала, и сейчас не поймёт.       Да, определенно, пора завязывать с этой археологией, и день подходящий, как раз с самого утра идущий наперекосяк: то воду горячую отключили, то телефон долго найти не мог, то гайцы полчаса терзали с документами и перетрясли всё оборудование и вещи в багажнике, то уже под самым Молодцово колесо пробило. Может, это знак? Может, земля не хочет, чтобы её тревожили? Туману вон какого нагнала: вроде и ветер есть, а туман всё равно стоит, как приклеенный.       Он так увлёкся своими мыслями, что не сразу заметил, что стало как-то тихо: умолкла шипящая рация, оставленная ему Кантарией, угомонился прыгающий по верхушкам деревьев ветер, исчезли даже отдаленные голоса товарищей из его группы. Над головой промелькнула тень — может, птица пролетела или вернулся Кантария? Лёшка выпрямился и вскрикнул от неожиданности: в нескольких шагах от него стоял солдат. Высокий, статный, в советской форме с лейтенантскими петлицами и офицерской портупеей, он неотрывно смотрел Лёшке под ноги, на поднятую землю.       — Эй, ты кто такой? Как сюда попал, а? — окликнул его Лёшка, но лейтенант не ответил. Он будто и не слышал Лёшку вовсе и продолжал смотреть вниз.       — Друг, ты в порядке? — спросил Лёшка и вдруг осёкся.       Что-то в этом человеке было не так. Появился внезапно — ладно, может, он, Лёшка, просто задумался и не слышал, как тот подошёл. В советской форме — тоже ладно, в конце концов, День Победы на носу, может, кто из артистов или реконструкторов… Лёшка нахмурился. Ага, артист или рекон в глухом лесу — мало того, что один, так ещё и в летней форме, хотя дубак стоит отнюдь не майский. Тут в тёплых штанах и куртке коченеешь от сырости, а он стоит — хоть бы что!       Куда сильнее Лёшку смущали безмятежно-отрешённое, будто не от мира сего, лицо лейтенанта и его глаза — синие, как васильковое поле, глубокие и спокойные, как бездна.       — Друг, ты заблудился? Тебе помочь, а?       Лейтенант снова не ответил, но вдруг повернулся, прошёл несколько шагов и остановился, а по Лёшкиной спине пробежал нехороший холодок и зубы непроизвольно стукнулись друг о друга. Он, конечно, не верил в мистику, но этот лейтенант шёл, будто не касаясь земли: не скрипели кирзовые сапоги, ни одна сухая ветка не треснула под его ногами. Лёшка зажмурился, и хорошенько потряс головой, надеясь, что это минутное наваждение исчезнет, и осторожно открыл глаза. Лейтенант никуда не исчез.       — Чего тебе надо, а? — нахмурился Лёшка. То есть, ему показалось, что он спросил вслух, на самом же деле – просто подумал.       Лейтенант медленно поднял руку и указал сначала на Лёшку, а потом на землю под своими ногами.       — Что? Хочешь, чтобы я там копал?       Лейтенант, словно подтверждая Лёшкину догадку, снова указал пальцем вниз.              Лёшка задумался. С одной стороны, не всё ли равно, где копать? А с другой... Может, он просто идёт на поводу у психа?       Лёшка едва ли успел додумать эту мысль, как лейтенант вдруг, в мгновение ока, оказался возле него, напугав до чёртиков.       – Твою ж!.. – Лёшка отпрянул, поскользнулся, не удержал равновесие и рухнул в начатый раскоп, в самую грязь.       Едва его ладони коснулись земли, перед глазами всё поплыло, а в ушах зазвенело.