21

«Кто выбрал трон — избрал и клетку. Кто выбрал любовь — избрал и метку».

9 декабря 1976 год

В камине башни старост медленно догорали последние поленья, превращаясь в горстку багрового пепла, который вот-вот рассыплется в ничто. В комнате царил полумрак, нарушаемый только этим умирающим светом, выхватывавшим из темноты контуры мебели и две неподвижные фигуры. На диване, откинув голову на спинку, сидел Родольфус. Его взгляд, обычно такой острый и оценивающий, был пустым и устремлённым в потухающее пламя. Внутри — ледяная тишина, нарушаемая только эхом вопроса, вбитого зеркалом в самое нутро. У окна, облокотившись о холодный каменный подоконник, стояла Беллатрисса. Её профиль был резок и неподвижен, как у изваяния. Она смотрела не на звёзды, а в чёрное стекло, где отражались только блики огня и тень её собственного лица — лица, увиденного в Зеркале. Они не смотрели друг на друга. За столько лет они слишком хорошо изучили малейшие изгибы губ, тени под глазами, дрожь ресниц. Слова были излишни и опасны. Каждый знал, что может сказать другой. Вся их общая история, все негласные договорённости, вся сложная механика их союза висела в воздухе этой комнаты, тяжёлая и зыбкая, как дым от угасающего огня. Родольфус смотрел на огонь, и перед его внутренним взором снова разворачивался холодный, беззвучный фильм катастрофы. Он видел не просто неудачу. Он видел системный крах. Разрушенные альянсы, которые он годами выстраивал с ледяным терпением. Позорное пятно на гербе Лестрейджей. Отец — не просто разочарованный, а презрительный, его молчаливый взгляд говорил: «Я доверил тебе наследие веков, а ты разменял его на истерику жены и личные амбиции». И самое главное — пустота. Не было рядом ни Беллы, поглощённой своим личным демоном, ни Рабастана, чья преданность была растоптана. Было лишь пепелище, и он стоял посреди него в полном одиночестве, архитектор собственного падения. Зеркало не показало ему смерть. Оно показало ему бессмысленность, финальную несостоятельность. Не физическое уничтожение, а крах значимости. — Знаю, отец написал тебе, решение принято. Договор заключён. Это то, к чему мы шли, — наконец произнёс Родольфус. Его голос прозвучал низко, хрипло, но без интонации. Это была не констатация, а выстрел. Выстрел в тишину и в неё. Совсем не так сообщают о скорой помолвке. — Порядок. Стабильность. Наследники. Продолжение рода. Это — краеугольный камень. Всё остальное — декорации. Или помехи. — Наш союз — не просто брак, Белла. Это союз двух родов, двух идеологий, двух сил. Его сила — в абсолютной предсказуемости и единстве. Зеркало показало мне, что происходит, когда единство даёт трещину. Оно показало тебе, возможно, что происходит, когда личная воля пытается затмить общее дело. — Оно показало мне клетку, — выдохнула она, и её голос был тихим, но абсолютно чётким, как удар кинжала о камень. — Позолоченную, роскошную, почётную… но клетку. Моё имя, мой статус, мои дети — всё это решётки. А ты… — она сделала паузу, её взгляд скользнул по его лицу, — ты и есть тот, кто держит ключ. И смотритель. — Порядок — это и есть клетка, Белла. Для всех. Для меня. Для тебя. Для наших будущих детей. В ней безопасность. В ней сила. В ней выживание рода. Бунт Сириуса, его «свобода» — это самоубийство, растянутое на годы. Он выберется из одной клетки, чтобы умереть в другой, более тесной — в клетке своего одиночества и отверженности. — Они строят иллюзию, — холодно отрезал Родольфус. — Которая разобьётся о реальность нашего мира. И когда это случится, они оба останутся ни с чем. У неё не будет ни своего мира, ни его. У него не будет ни своей свободы, ни её. — Твой долг — не быть тенью. Твой долг — быть лезвием. Самой острой и совершенной частью нашего общего механизма. Матерью моих наследников. И той, чья ярость будет направляться не на скандалы в школе, а на уничтожение врагов этого порядка. Зеркало показало тебе унизительную картинку покорности? Забудь. Оно ошибалось. Я не нуждаюсь в покорной жене. Мне нужен союзник из стали и огня. Который понимает, что его пламя должно жечь наших врагов, а не стены нашего собственного дома. — А если я сломаюсь? — спросила она шёпотом. — Если моё пламя поглотит всё, включая нас? — Тогда мы сгорим вместе. Как и должно быть. Но до этого мы очистим огнём полмира. Это — достойный конец. Гораздо достойнее, чем тихое гниение в позолоченной клетке. — Хорошо, — сказала она. И в этом одном слове был обет, страшнее любой клятвы. — Я буду твоим лезвием. А ты будешь моей рукой, которая направляет удар.

***

Ноябрь окончательно сдался декабрю. Замок погрузился в предпраздничную, но учебную рутину. Ветер с гор стал злее, выстуживая каменные коридоры, и студенты всё охотнее жались к каминам в гостиных, погружаясь в подготовку к предрождественским контрольным. Это было время странного, хрупкого затишья. Слизеринская гостиная по вечерам снова наполнялась привычным гулом. Тот самый стол в дальнем углу у камина вновь был занят. Эван, Адель, Мелисса, Рабастан, Регулус. Даже Кристиан порой появлялся, но теперь это был лишь призрак друга. Он не сыпал ядовитыми остротами, не пил с показным весельем. Он сидел, курил и смотрел в одну точку, словно наблюдая за чем-то внутри себя. Его ухмылка, если и появлялась, была механической, выцветшей. Однажды близнецы, уже отчаявшись, бросили ему: «Нотт, ты скучный, как траурная процессия! Очнись!». Он медленно повернул голову: «Я и есть траурная процессия, близняшки. По самому себе». И ушёл. После этого его оставили в покое, понимая, что в нём происходит что-то необратимое, и все боялись спросить — что увидят в ответ. Разговоры вертелись вокруг учёбы, квиддича, слухов о бале. Имя Сириуса Блэка больше не вызывало взрыва. Оно упоминалось вскользь, как данность. Регулус не комментировал отношения брата. Он просто… принял их как данность. Это не было одобрением. Это было усталое перемирие, рождённое не любовью, а истощением от бесконечной войны. Рабастан, выполняя обещание, не поднимал эту тему. Его взгляд становился непроницаемым, и он просто отводил глаза. Это не было принятием. Это был нейтралитет, тяжёлый и вымученный, как перемирие. Адель и Сириус нашли свой ритм. Их встречи больше не были похожи на тайные свидания преступников. Они обжили дальний стол в библиотеке у витражного окна. Частым, почти доброжелательным смотрителем этого их угла был Римус Люпин. Его спокойное присутствие действовало как щит. Здесь Сириус, корча гримасы, вникал в нумерологию, а Адель, пряча улыбку, выводила пером руны для его эссе. Иногда он просто смотрел на неё, думая, что этот скучный учебник — лучшая книга в мире, если читать её рядом с ней. Их крепостью стал заброшенный класс астрономии на восточной башне. Сириус притащил сюда плед и волшебный граммофон с хриплым джазом. Здесь они не всегда целовались. Иногда Адель засыпала, положив голову ему на колени, а он перебирал её волосы, глядя на темнеющее небо. Здесь не нужно было быть Блэком или Розье. Можно было быть просто двумя уставшими подростками. Появился и негласный ритуал: Сириус стал «провожать» её до входа в подземелья, к тому самому повороту их первой стычки. Они обменивались парой слов об ужине или завтрашних планах. И перед тем как она скрывалась за дверью, он целовал её. Быстро, почти по-дружески. Но в этом касании был якорь: день прошёл, мы всё ещё здесь. Однажды их застал Эван. Он замедлил шаг, кивнул Сириусу — жест был сух, но без ненависти — и сказал сестре: «Не замёрзни». Прогресс измерялся такими вот, почти невидимыми кивками. Мародеры адаптировались. Четвёрка всё ещё была четвёркой, но её внутренняя геометрия изменилась. Сириус был по-прежнему душой безумств, но теперь его безумства имели расписание. «Ребята, сегодня с шести до восьми я с Дорогушей, а потом — полный разгон!» — звучало так же естественно, как объявление о тренировке. Джеймс Поттер был тревожной переменной. Он пребывал в «хронической рассеянности». Забывал летать на тренировках, путал ингредиенты. Он отчаянно пытался вернуться к старой жизни: строил козни Снейпу, строил глазки Лили, которая отвечала ему с привычной, терпеливой снисходительностью. Но его преследовал привкус иных губ — терпких, с горчинкой вина и дыма. Он ловил себя на том, что ищет в толпе не только рыжие волосы, но и чёрные, не уложенные в безупречную волну, а идеально прямые. Однажды после зельеварения, столкнувшись с ней в дверях, она бросила, не глядя: «Перестань пялиться, Поттер. От сглаза помереть можно». И исчезла, оставив его с бешено колотящимся сердцем. Римус стал негласным буфером и дипломатом. Он мягко переводил разговор, когда Питер начинал ворчать о «змеиных кознях». Он мог сказать Сириусу: «Она сегодня выглядела уставшей», и тот слушал. Он был мостом, и оба мира уважали этот мост. Питер Петтигрю всё чаще оказывался третьим лишним. Сириус был с Адель, Джеймс витал в облаках, Римус был занят. В его глазах росла обида и чувство, что священная четвёрка дала трещину, и его вытесняют из щели. Он всё чаще перешёптывался с другими гриффиндорцами, с Маккиннон, льстил старшекурсникам. Белла и Родольфус представляли собой образец ледяной, безупречной солидарности. Они появлялись вместе, уходили вместе. Их отношения утратили даже тень публичных ссор. Теперь это была единая фронтальная линия. Они стали тише, но от этого — только опаснее. Мелисса Паркинсон вела себя так, будто ничего не произошло. Её маска была безупречна. Но те, кто знал её хорошо, замечали мгновения задумчивости, когда её взгляд терял остроту. И то, как она резко обрывала любой разговор, касавшийся той ночи или определённого гриффиндорского капитана. Она не убегала от мыслей. Она их инкапсулировала, замуровывала в глубине. Так проходили дни. Обычные школьные дни. Все вели себя… нормально. Слишком нормально. Как будто после встряски «Зеркала» детали сложного механизма встали на новые места, и он, скрипя, заработал. Но напряжение никуда не делось. Оно ушло вглубь, стало фоновым гулом.

***

Бал Памяти — значимое событие, ознаменующее начало светского сезона. Блэки организовывали этот бал на протяжении последних пятнадцати лет, приглашая в свой дом только избранных. Приглашения были разосланы за несколько месяцев, поэтому юным чадам было заранее известно о необходимости явиться в отчий дом. Кабинет Винсента Розье, как и всё в его поместье, был обставлен со вкусом. Каждая деталь должна была оставлять правильное впечатление о хозяине и его семье. Всё вокруг не говорило, а кричало: «Мы — древний и благородный род, смотрите и благоволите». Эван и Адель ступили в кабинет отца ровно в четыре пополудни. Высокие окна выходили в оранжерею, и холодный зимний свет ложился на полированное красное дерево, на стопки пергаментов, на серебряный письменный прибор. Винсент Розье поднялся им навстречу. Высокий, сухощавый, с идеальной осанкой дипломата. Его лицо, красивое и холодное, не выражало ничего лишнего, но при виде детей уголки губ дрогнули в скупом, почти неуловимом подобии улыбки. — Садитесь. Они сели. Адель — в кресло слева, Эван — справа. — Ваши успехи в школе, — начал Винсент, пробежав взглядом по пергаменту, — в целом удовлетворительны. Профессор Слизнорт отмечает стабильные результаты по трансфигурации и зельеварению. Флитвик хвалит успехи по чарам. Что касается остальных предметов… есть куда стремиться. Но это не критично. Адель и Эван переглянулись. Отец был явно не в духе для долгих разборов успеваемости. — Орион собирает элиту, — продолжил Винсент, и в его голосе появилась та особая, значимая интонация. — Будут все: от высших чинов министерства до важных гостей Британии. Вы должны быть безупречны. Ничто не должно бросить тень на вас и на семью. Он смотрел строго, тоном, не терпящим возражений. — Эван, на балу ты будешь представлен послу Болгарии. Это важно для твоего будущего. — Хорошо, отец, — покорно кивнул близнец. — Что касается тебя, Аделина. Мужчина прошёлся по дочери оценивающим взглядом — так обычно рассматривают дорогую вещь в магазине, оценивая, стоит ли она потраченных денег. В случае с девушкой — усилий. — Наше общество ждут серьёзные перемены. Времена неспокойные, нам нужно держаться друг друга, — он задумчиво взглянул в окно. — Никто не оценит тебя сильнее, чем тот, кому ты ровня. Чистая кровь — ресурс, редкий и очень дорогой. Десятки обладают им, но лишь единицы способны оценить его по достоинству. Близнецы молчали. Подобные разговоры у отца не были редкостью, но сейчас каждый размышлял о том, насколько Сириус Блэк подходит под эти слова главы рода. Винсент, словно прочитав мысли дочери, добавил: — Блэки всегда были нашим ближайшим, хоть и не самым простым, соседом. Моя сестра — часть их семьи, это родство нельзя игнорировать. Но дистанция, Адель, дистанция должна сохраняться. Слишком многое в этой семье зависит от того, кто сейчас у руля. Он сделал паузу и посмотрел на дочь чуть пристальнее. — Старший сын, Сириус… — Винсент произнёс это имя медленно, словно пробуя на вкус. — Он бунтарь. Своеволен. Выбрал Гриффиндор. Отвернулся от семьи. Многие осуждают… Адель замерла. Сердце забилось где-то у горла. — Я не говорю, что это хорошая партия, — продолжил отец, и в его голосе мелькнула та особая, задумчивая интонация, которую она слышала редко. — Я говорю, что не стоит судить по обложке. Наследник Блэков — это всегда вес. Даже если сейчас он… в оппозиции к семейным ценностям. Молодость проходит. Кровь остаётся. Винсент, разумеется, не догадывался о правде. Он просто рассуждал вслух, готовя почву на будущее. Но для Адель эти слова прозвучали как нечаянное благословение. Он замолчал, давая словам осесть. Адель боялась дышать. Эван бросил на неё быстрый, предупреждающий взгляд. — Впрочем, — Винсент вернулся к своим бумагам, — это всё лирика. Он не единственный достойный кандидат в мужья. Доротея ещё в октябре выписала для тебя из Парижа дюжину платьев. Ты должна блистать. В Блэк-Тауре нас ждут без четверти девять, будьте готовы. Собираемся втроём в малой гостиной. — Мама не идёт? — удивлённо проговорила Адель, возвращаясь к реальности. — Да, она предпочтёт остаться дома, ей не здоровится, — не отрываясь от фолиантов, ответил глава семейства. — Что с ней? — в один голос спросили близнецы. Винсент, уже погрузившийся в чтение каких-то бумаг, проигнорировал вопрос. Близнецы переглянулись. Доротея всегда вела активную светскую жизнь, она любила бранчи и приёмы и регулярно их посещала. Новость о её недуге серьёзно обеспокоила детей. — Отец? — напряжение в голосе Эвана прослеживалось сильнее. — Где мама? — громче повторила вопрос Адель. Винсент откинулся на спинку кресла, задумчиво осмотрел взволнованных детей, подперев подбородок пальцами. — Мы с вашей матерью не говорили вам кое-что. Не знали как… — Что с ней? — одновременно спросили близнецы. — Думаю, слова будут излишни, — на губах мистера расцвело подобие улыбки. — Доротея в саду. Лучше будет, если вы узнаете всё от неё. Вскочив с места, брат и сестра бросились в сад, провожаемые насмешливым взглядом отца. Доротея стояла у розового куста, трогая замёрзшие за ночь бутоны. Когда услышала быстрые шаги и спор, женщина усмехнулась, безошибочно узнавая голоса детей. — Эван, вон она! — вскрикнула Адель. — Мама! Близнецы торопливо направились к ней. Женщина плотнее запахнула шаль. Эван, не сбавляя шага, приблизился к матери. Аделина замерла на расстоянии нескольких шагов, пристально вглядываясь в силуэт женщины. — Матушка, добрый день. С тобой всё хорошо? Отец не объяснил нам, что происходит. Тебе не здоровится? На губах женщины расплылась снисходительная улыбка. Она перевела взгляд на до сих пор пребывающую в смятении дочь. — Милая? — Мама? Доротея улыбнулась, кивая на немой вопрос дочери. Эван переводил непонимающие взгляды с сестры на мать. — В чём дело? Миссис Розье рассмеялась, беря сына за руку и поднося к своему, скрытому за шалью, сильно округлившемуся животу. Эван неподвижно замер, сосредоточившись на ощущениях ладони. — Мама? — широко раскрыв глаза, юноша посмотрел на женщину. — Да, мои дорогие. Совсем скоро на одного Розье в Британии станет больше. Мы с вашим отцом ждём ещё одного ребёнка. Близнецы переглянулись и с радостными криками набросились на мать с объятиями. — Тише, тише, — смеялась Доротея, пытаясь удержать равновесие. — Вы меня уроните вместе с вашим братом. — Братом? — Адель отстранилась, её глаза сияли. — Точно брат? — Целители говорят, мальчик, — мягко ответила мать. — Мы хотели сказать вам на Рождество, но… вы приехали раньше, и ваш отец решил, что скрывать дольше нельзя. — Но почему вы не написали? — спросил Эван, всё ещё не веря своим глазам. — Мы бы… — Вы бы бросили всё и приехали, — перебила Доротея. — А вам нужно было закончить семестр. Милые мои, у вас свои жизни. Она посмотрела на Адель — долгим, понимающим взглядом, от которого у той перехватило дыхание. — Я ничего не скрываю, — автоматически ответила Адель. — Конечно, — Доротея улыбнулась той улыбкой, которая видела слишком много и слишком много прощала. Эван и Адель переглянулись. В этом взгляде было всё: удивление, радость, лёгкая тревога и то самое, близнецовое понимание, что их мать знает больше, чем говорит. — Как вы его назовёте? — тихо спросила Адель, всё ещё не веря до конца. — Мы думали… Феликс, — ответила Доротея, и в её голосе было столько тепла, что зимний сад, казалось, наполнился весной. — В честь вашего предка. Но окончательное решение за отцом. Адель почувствовала, как губы сами собой складываются в улыбку. Она снова обняла мать, осторожно, боясь причинить боль, и прошептала: — Я так рада, мама. Так рада. Поздравляю. Они просидели в саду до самых сумерек. Говорили о пустяках — о бале, о платьях, о том, что в Хогсмиде открылась новая кондитерская. Доротея слушала, изредка вставляла замечания, и в её голосе не было ни капли той холодной отстранённости, которую дети привыкли видеть в отце. Только тепло. Только любовь. Когда они уходили, мать вдруг окликнула Адель: — Дорогая. Адель обернулась. Доротея смотрела на неё из своего кресла, укутанная в шаль, с бледным лицом и усталыми, но такими родными глазами. — Что бы ни случилось, — тихо сказала она, — помни: ты всегда можешь на меня рассчитывать. Даже если тебе кажется, что я далеко. Адель замерла. Ком встал в горле. — Мама… — Иди, — мягко перебила Доротея. — Эван ждёт. И… передай ему, — она чуть улыбнулась, — что я тоже на его стороне. Всегда. Адель кивнула, не доверяя голосу. И вышла в холодный декабрьский вечер, унося с собой тепло материнских слов и маленькую, хрупкую надежду, что, возможно, всё действительно получится.

В тот же вечер она сидела у окна, глядя на темнеющее небо. Снег всё падал, укрывая сад белым, чистым покрывалом. Перед ней на столике лежал пергамент. Чистый. Она думала об отце. О том, как он говорил о Блэках. О том, как он говорил о Сириусе. О том, как советовал «не судить по обложке». Винсент Розье не знал правды. Но он готовил почву. Говорил о союзах, о партиях, о наследниках древних родов. О том, что «иногда самые неоднозначные партии оказываются самыми перспективными». Может быть… может быть, если всё сделать правильно, если дать отцу время привыкнуть к мысли, если подготовить почву… Адель взяла перо и написала всего несколько строк: «Скучаю. Отец говорил о тебе. Не прямо, но… говорил. Скоро увидимся. Твоя А.» Сова вылетела в ночь, унося эти слова на другой конец Британии, туда, где в роскошной, но мрачной спальне, возможно, кто-то тоже смотрел на снег и думал о ней. За окнами поместья Розье медленно падал снег. Зима только начиналась. Впереди был Бал Памяти, впереди было Рождество, впереди — разговор, которого она так боялась и так ждала. А пока — было это. Тишина. Снег. И новость о брате, который скоро появится на свет. Маленький Феликс. Новая жизнь. Новая надежда.

***

Сириус медленно разлепил веки. От понимания, где он находится, захотелось закрыть глаза вновь. Мрачный интерьер его спальни разбавляли лишь яркие плакаты со знаменем Гриффиндора над кроватью; в остальном комната не отличалась ничем от других таких же строгих и скучных в этом доме. С первого этажа доносился шум, означавший активную подготовку к вечеру. Наследник Блэков был готов поспорить на что угодно, что голос его дражайшей матушки уже надорвался от крика и в ход пошёл Круциатус. Перепуганные домовики носились из угла в угол в надежде не попасть под горячую руку хозяйки. Из размышлений его вывел грубый стук в дверь. — Мама сказала, что если ты сию же секунду не окажешься внизу, то она поднимется и тебе не поздоровится. — Как всегда недовольно-усталый голос Регулуса. Закатив глаза, Сириус медленно умылся, натянул брюки и чёрную футболку. Взглянув в зеркало на свои местами спутанные волосы, парень вышел из комнаты. Как он и предполагал, в доме царил хаос. Метавшиеся домовики перетаскивали предметы из угла в угол под суровым взглядом миссис Блэк. — В гостиную, — прошипела женщина, едва босые ноги Сириуса коснулись первого этажа. Вздохнув, парень нехотя направился в комнату. Там на диване расположились его кузины; при его появлении Беллатрисса показательно фыркнула и отвернулась. Нарцисса и Андромеда ответили лёгкими кивками. У окна спиной к ним стоял Регулус. Усмехнувшись реакции родственников на его появление, наследник Блэк забрался в кресло, закидывая ноги на подлокотник, и принялся рассматривать знакомый интерьер. Скорое появление двух миссис Блэк заставило вынырнуть из размышлений. Друэлла остановилась за спинкой дивана, нависая над дочерьми подобно ястребу. Вальбурга остановилась в центре комнаты, осматривая цепким взглядом собравшихся; когда её взгляд упал на развалившегося в кресле Сириуса, женщина нахмурилась. — Сядь нормально! — рявкнула она на старшего сына. Показательно вздохнув, он всё же спустил ноги с подлокотника. — Итак, у нас мало времени, поэтому хочу напомнить вам правила. — строго произнесла хозяйка дома. — Сегодня у нас ежегодный Бал Памяти, который мы организуем последние пятнадцать лет. Соберётся много гостей, и, разумеется, всё должно пройти на высоте. Вальбурга обвела взглядом замерших с идеальными осанками племянниц, неподвижно-задумчивого Регулуса, стоявшего за спиной брата, и откровенно безразличного Сириуса. — Мы не забываем про манеры и этикет. Нарцисса, — взгляд миссис Блэк вонзился в младшую из племянниц. — Ты уже взрослая, поэтому постарайся более свободно общаться с мужчинами. Разумеется, я не говорю про разнузданность или распущенность, но чуть больше инициативы и интереса в беседах не помешает. — Ты всё поняла? — строго поинтересовалась у девушки мать. — Не прячь глаза, поддерживай беседы и не избегай мужчин. Ты уже не маленькая, Нарцисса. Блондинка вздрогнула, потупила взгляд и кивнула. — Конечно, мама. Тётушка Вальбурга, я всё поняла. В глазах Беллатриссы мелькнула искорка гнева, Сириус нахмурился, глядя на сжавшуюся кузину. Регулус поджал губы. — Андромеда, прошу тебя, не забывай улыбаться. Порой у тебя такое лицо, будто бы у нас похороны. — продолжила миссис Блэк. — У нас регулярно похороны, Бурга. Эта девчонка не слышит твоих замечаний. Вот увидишь, на балу опять забьётся в угол и будет стоять с постным видом! — Друэлла бесцеремонно сжала плечо средней дочери. Девушка прикусила губу. — Не представляю, как ей такого мужа искать. Совсем ни с кем не разговаривает. В обществе уже твердят, что, может, средняя Блэк больна чем-то? Вальбурга внимательно посмотрела на племянницу. Андромеда сидела с непроницаемым лицом и потухшим взглядом, молча слушала слова матери и тётки, никак на них не реагируя. — Меда? — Я всё поняла, мама. Я буду общаться с гостями. — Очень на это надеюсь. — процедила Друэлла. — Обрати внимание на сыновей господина Шаффика, оба его сына вернулись из Дурмстранга. Рафаил — его старший сын, весьма перспективная партия. Девушка кивнула. — Беллатрисса, теперь ты. — хозяйка дома вонзилась взглядом в старшую из девушек. — Порой твои высказывания бывают слишком уж остры и провокационны. Ты — леди, моя милая. Не забывай об этом. Сириус усмехнулся, глядя, как кузина старательно пытается удержаться, чтобы не цокнуть или закатить глаза, слушая нравоучения тётки. — Вальбурга, моя дочь редкостная дрянь и хамка, ты бы слышала, как она разговаривала с заместителем отдела магического транспорта. Это какой-то фарс. — Мама, он хотел меня… — Не испытывай моё терпение, юная леди! — фраза звучала хлёстко, как удар плети. Старшая Блэк замолчала, поджав губы. Взгляд миссис Блэк остановился на сыновьях. Сириус по-прежнему небрежно сидел в кресле с нахальной ухмылкой. Регулус стоял позади с видом полной отстранённости. — Для вас двоих напомню: у нас бал. Бал — это прежде всего танцы. — Сириус иронично усмехнулся, Регулус моргнул, показывая своё согласие. — Регулус, я надеюсь увидеть тебя этим вечером не только в окружении твоих друзей. Они прекрасные люди, но ты должен общаться и с девушками. Обрати внимание на внучку главы Гринготтса, она только приехала из Шармбатона, чудная девочка. — Чудная, только ей тринадцать. — усмехнувшись, добавил наследник рода. Вальбурга сурово взглянула на отпрыска. — Просто пообщайся с ней, Регулус. Или племянница сэра Трэверса, она немного старше, но тоже очень достойная девушка. — Ей двадцать, и год назад от неё сбежал жених. Милейшая дама, Реджи, фас! — стараясь не смеяться, бросил Сириус. — Сириус Хандорсон Блэк! Касательно тебя! Я запрещаю тебе как-либо донимать твоих однокурсников с факультета Слизерин. Никаких шуток, розыгрышей и так далее. Скажешь или сделаешь хоть что-то, выходящее за рамки протокола, клянусь Салазаром, пожалеешь. — миссис Блэк не шутила, сын действительно вывел её из себя. — И, разумеется, весь бал ты танцуешь и общаешься с девушками. И не дай Мерлин, хоть одной из них это не понравится. Угрозы матери не возымели должного эффекта, Сириус снисходительно усмехнулся. — У меня вообще-то девушка есть. Это никого не волнует? Она ревновать будет. Кузины мельком переглянулись, Регулус несколько раз удивлённо моргнул. — Мне плевать на грязнокровок, с которыми ты путаешься в школе, позорище. Сегодня ты общаешься с достойными барышнями. — процедила женщина. — Кругом столько очаровательных девочек, а ты не пойми с кем таскаешься. Взять хотя бы подругу Регулуса Аделину Розье — красивая, манеры, воспитание, семья, всё при ней. Сириус, едва сдерживая смех, кивнул. — Да-да, ты права. Розье действительно не так плоха. Я с ней пообщаюсь… Миссис Блэк не поняла самодовольного вида сына после упоминания Розье: тот походил на довольного кота. Остальные младшие выглядели удивлёнными, а Беллатрисса презрительно закатила глаза. — Если это всё, то, дорогая матушка, извольте откланяться. Наследник Флимонта Поттера ожидает моего письма. — Сириус поднялся, театрально поклонился матери. — Тётушка, кузины, не могу сказать, что был рад вас снова видеть. Бросил парень, покидая гостиную. Но замер, оборачиваясь. — И, ах да, Реджи. Передай друзьям, чтобы внимательно выбирали наряды на бал. Мало ли… — плутовская усмешка скривила губы старшего Блэка. Не дожидаясь, пока мать вновь начнёт рвать горло криками, он спешно вылетел из гостиной.

***

Он сидел на подоконнике, глядя на заснеженный сад Блэк-Таура. Внизу суетились домовики, где-то вдалеке слышались голоса прибывающих гостей — бал должен был начаться через несколько часов. На коленях у него лежало письмо. Всего несколько строк, но он перечитывал их уже в десятый раз. «Скучаю. Отец говорил о тебе. Не прямо, но… говорил. Скоро увидимся. Твоя А.» Сириус усмехнулся, сворачивая пергамент и пряча его во внутренний карман мантии, которая висела на спинке стула. Сегодня он наденет то, что положено наследнику Блэков. Тёмно-серый камзол с серебряной вышивкой, фамильные перстни на пальцах, безупречно завязанный галстук. Мать будет довольна. Но думал он не о матери. Он думал о ней. О том, как сегодня вечером, среди всего этого чопорного великолепия, их взгляды встретятся. О том, что никто в этом зале не будет знать правды, кроме них. О том, что её отец — тот самый Винсент Розье — понятия не имеет, что его дочь уже давно выбрала именно его. Сегодня будет их первый выход в свет. Первый бал, где они будут не врагами, не тайными любовниками, а… кем? Он не знал. Но чувствовал, что сегодняшний вечер изменит многое. Сириус посмотрел на своё отражение в тёмном оконном стекле. Мрачный интерьер спальни, яркий плакат Гриффиндора над кроватью, и он сам — наследник древнейшего рода, который вот-вот выйдет на свет, чтобы танцевать с девушкой, которую его мать назвала «достойной партией», даже не подозревая, насколько близка к истине. Он усмехнулся своим мыслям. — Ну что ж, дорогуша, — прошептал он, обращаясь к невидимой Адель. — Посмотрим, что из этого выйдет. Внизу хлопнула входная дверь — прибыли первые гости. Бал Памяти начинался.