20

« — Не знаю, что печальнее: испытывать на себе ненависть других или ненавидеть себя и считать, что это оправданно.»

29 ноября 1976 год

— Bienvenue dans la Chambre des Secrets! Mes amis! — торжественно, с налётом театральной иронии провозгласила Мелисса, заходя в проём. Близнецы, Рабастан и Регулус шагнули следом. Комната преобразилась до неузнаваемости. Она напоминала подпольный, дорогой клуб, который мог бы существовать где-то в магическом Лондоне. Пространство было зонировано с почти когтевранской практичностью, но без изящества. В четырёх углах стояли длинные столы, обильно уставленные закусками и напитками, каждый выдержан в цветах одного из факультетов: изумрудный и серебряный, алый и золотой, синий и бронзовый, жёлтый и чёрный. В центре, под самым высоким сводом, пылал неоновыми огнями огромный танцпол, где уже клубилась плотная толпа. По периметру располагались островки отдыха — низкие диваны, кресла-мешки, столики для карт и игр. В воздухе висел терпкий запах дыма, сладковатых благовоний, парфюма и крепкого алкоголя. Мелисса замерла на пороге, её критический взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по гирляндам, сферам и нарисованным на стенах снежинкам. Она медленно, с презрением поджала губы. — Бедненько, — её голос перерезал музыку, звуча ясно и ядовито только для своих. — Видимо, на Когтевране так и не нашли книжку «Искусство организации подпольной вечеринки для лиц, имеющих вкус». Или нашли, но страницы с главами о стиле оказались вырваны на самокрутки. Рабастан, остановившись рядом, последовал её взгляду. Короткий, сухой звук, похожий на смешок, вырвался у него. — Действительно, — процедил он, скрестив руки на груди. — В прошлом году ты с Дереком устроили всё куда изящнее. Это выглядит так, будто всё украли из запасов Флитвика для школьного утренника и щедро сдобрили дешёвым глиммер-чаром. Они пришли, судя по всему, в числе последних. Комната была уже полна. Пуффендуйцы кучковались у своего стола, смеясь громче всех. Когтевранцы расселись по диванам, ведя оживлённые, но сдержанные интеллектуальные споры. А на танцполе бушевала самая шумная группа — гриффиндорцы. Человек десять, включая знакомые силуэты Мародеров, отплясывали с такой беззаботной энергией, которая здесь, в этой натянутой атмосфере, казалась почти вызывающей. Их появление не осталось незамеченным. Как только группа слизеринцев, компактная и мрачная, двинулась от двери вглубь зала, волна шепота и быстрых, скользящих взглядов покатилась перед ними. Разговоры на секунду затихали, головы поворачивались. Их видели всех вместе впервые с того злополучного бала у Слизнорта. Это было событие. Именно в этот момент к ним, слегка покачиваясь, с бокалом пунша в руке подплыл Лукас Хьюган. Его лицо расплылось в улыбке, которую Эван тут же мысленно классифицировал как «вынужденно-приветственную». — Оу, Паркинсон! И компания! Добрый вечер, — его голос прозвучал чуть громче, чем было нужно. Он обвёл их всех оценивающим взглядом, задержавшись на хмурых лицах Лестрейнджей и ледяной маске Регулуса. Усмешка стала шире, приобретая оттенок издёвки. — Друзья мои, добро пожаловать! Вы такие… радостные. Праздничное настроение так и прет от вас! Рабастан повернул к нему голову. Движение было медленным, как у хищника. Его губы растянулись в оскал, но глаза оставались холодными, как озёрный лёд в январе. — Я буду по-настоящему радостным, Хьюган, когда раскатаю тебя по всему квиддичному полю в следующем матче, — процедил он, и в голосе зазвучала мягкая, опасная угроза. Он нарочито сделал паузу, затем притворно хлопнул себя по лбу легчайшим жестом. — Ой, где же мои манеры? Друг. Лукас слегка побледнел, но удержал улыбку. Остальные слизеринцы лишь обменялись красноречивыми, полными презрения взглядами и стали обходить замершего когтевранца, как обходят неудобную мебель, их глаза уже выискивали в толпе других «змей». — Розье! — Лукас окликнул Адель уже в спину, и в его голосе прозвучала та самая сладковатая, ядовитая нота, ради которой он, вероятно, и подошёл. — Если ты ищешь Блэка, он вооон там. — Он небрежно ткнул бокалом в сторону самого центра танцпола, где мелькали алые с золотым джемпера львиного факультета. — Вроде бы с Агнес отплясывал. Поди проверь, может, ошибаюсь… Он пожал плечами с преувеличенным безразличием, сделал глоток пунша и, притопывая в такт музыки, растворился в толпе, оставляя за собой взвесь колкости и двусмысленности. Адель не ответила. Она даже не обернулась. Но её плечи под идеальным чёрным шелком платья на мгновение стали чуть более жёсткими. Она перевела взгляд в указанном направлении. Сириуса не было видно за мельтешением тел и вспышками света, но неприятное, холодное чувство в глубине груди, вызванное словами Лукаса, уже пустило корни. Они не виделись три дня — оба были завалены учёбой. Но она знала, что он придёт. И мысль о том, что он может быть с кем-то ещё, даже просто танцевать, отозвалась глухой, ревнивой нотой, которую она тут же подавила, закусив изнутри щёку. Она подняла глаза и встретила пристальный, аналитический взгляд брата. Эван не спрашивал. Он лишь читал её лицо, как открытую книгу. Через секунду он едва заметно кивнул — одними глазами, почти не двигая головой. «Иди. Разберись. Я здесь.» — Я сейчас, — тихо, но чётко проговорила Адель, отпуская его локоть. Она сделала шаг в сторону танцпола, проходя мимо Рабастана. Она не посмотрела ему в глаза, её взгляд был устремлён вдаль, на мелькающие огни. Но, проходя так близко, что между ними оставался лишь сантиметр, она подняла руку и едва ощутимо, почти призрачно, коснулась тыльной стороной пальцев его груди, чуть ниже ключицы. Это не было лаской. Это был сигнал. «Я здесь. Я помню. Всё хорошо.» И, не замедляя шага, она растворилась в разноцветной толпе, направляясь к эпицентру музыки и смеха, оставляя своих друзей стоять на краю праздника, который для них ещё не начался, а, возможно, уже превращался в очередное поле для сложных манёвров и скрытых угроз. Сириус сидел на одном из кожаных диванов в тени высокой колонны, будто намеренно выбрав позицию наблюдателя. В его руках покоилась наполовину пустая бутылка огневиски, пальцы сжимали стекло с такой силой, что костяшки побелели. Третья за вечер самокрутка, любезно предоставленная пуффендуйцем, забытая тлела у него между пальцев. Он не курил, лишь смотрел. Его взгляд, острый и пристальный, был прикован к входу с того момента, как в зале прошёл первый шёпот. Он видел, как распахнулась дверь, и в проёме, озарённые неоновыми всполохами, замерли они. Компактная, мрачная группа слизеринцев. Он увидел, как скривилась Паркинсон, осмотревшись с видом королевы, забредшей в лачугу. Увидел, как к ним подплыл Лукас Хьюган с этой своей слащаво-ядовитой улыбкой. Увидел, как в глазах Лестрейнджа вспыхнул тот самый, холодный огонь после слов когтевранца. Увидел, как Эван и Адель обменялись быстрым, понятным лишь им взглядом — безмолвным диалогом близнецов. И затем он увидел её лицо. То самое изменение, которое заставило его сердце сделать болезненный, резкий толчок где-то под рёбрами. Лукас что-то сказал ей, кивнув в сторону танцпола. Щёки Адель не дрогнули, но что-то неуловимое сошло с её лица — та хрупкая маска спокойствия, которую она носила последние дни. На миг в её глазах мелькнуло что-то острое, уязвлённое, прежде чем она вновь натянула привычную, ледяную сдержанность. «Что он ей сказал?» — мысль пронеслась, жгучая и ревнивая. Он видел, как она посмотрела на брата. Видел тот немой кивок Эвана: «Иди. Разберись». И видел, как она пошла. Не к нему. Через весь зал, мимо смеющихся тел и мигающих огней, но не к нему. А мимо Лестрейнджа. И вот этот жест. Этот едва заметный, почти призрачный жест — тыльной стороной пальцев, коснувшись груди Рабастана. Мимоходом. Секундный контакт. Но для Сириуса, сидевшего в двадцати шагах и выпившего достаточно, чтобы воображение работало на пределе, это движение растянулось в вечность. Оно обожгло его сильнее, чем огневиска. «— Всё хорошо, мы помирились.» Её слова, брошенные три дня назад на бегу, с лёгким поцелуем в щеку, теперь звучали в его голове как насмешка. Помирились. Да, он видел это «примирение» каждое утро за завтраком. Их общие шутки, молчаливое понимание, их мир, от которого он был отрезан. Лестрейндж, который больше не пытался разбить ему лицо, но чей взгляд, полный немой, концентрированной ненависти и презрения, Сириус ловил на себе каждый раз. Это не было миром. Это было перемирие, в котором он стал сторонним наблюдателем. Чужим на краю её мира. Три дня. Три дня они не виделись и почти не говорили. Он был завален учёбой, она — своими делами, своими друзьями. И каждое утро он наблюдал, как она с лёгкостью возвращается в ту жизнь, из которой он, как ему казалось, выдернул её. Жизнь, где все были «правильными»: чистокровными, холодными, понимающими друг друга с полуслова. Где он, Сириус Блэк — громкий, татуированный, носящий кожанку поверх мантии гриффиндорец и позор семьи — снова становился проблемой. Аномалией. Бутылка в его руке хрустнула под давлением пальцев. Он сильнее откинулся на спинку дивана, пытаясь придать своей позе вид расслабленного безразличия. Но челюсть была сжата так, что болели виски. Он провёл свободной рукой по лицу, смахивая невидимую усталость, и его взгляд снова нашёл её в толпе. Она пробиралась к центру танцпола, её чёрное платье сливалось с тенями, лишь шёлк отсвечивал при каждом повороте. Он смотрел. Ждал, когда она, наконец, поднимет глаза и увидит его. Ждал, что в её взгляде будет то, что он искал все эти дни — не осторожность, не усталость от сложной игры, а то самое, что было между ними в заброшенном классе зельеварения. Хрупкую, но настоящую надежду. Адель двигалась уверенно, как и месяц назад, возвращаясь в Большой зал с намерением разбить чужие планы — и как оказалось позже, чужие сердца. Она скользила между танцующими, подобно тени в чёрном шёлке, её плечи отбрасывали холодное высокомерие, а взгляд, скользящий по чужим лицам, был острым и безразличным. Внутри же всё сжималось в тугой, тревожный комок. Голос Лукаса, сладкий и ядовитый, всё ещё змеился в ушах: «Вроде бы с Агнес отплясывал…» Она не позволяла себе спешить. Каждый шаг был отмерен, каждый поворот головы — безупречен. Но пальцы, спрятанные в складках платья, непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, переводя душевную дрожь в чёткую, понятную физическую боль. Оказавшись в центре танцпола, под шквалом мигающих огней и грохочущего ритма, она замерла. Вокруг бушевало море алых, синих, жёлтых мантий. Мелькали знакомые лица — Мери Макдоналд, что-то кричащая на ухо Доркас; группа пуффендуйцев, смеющихся над шуткой Фрэнка Лонгботтома. Но алых волос Агнес не было. И чёрной, знакомой до каждой пряди головы Сириуса — тоже. Сначала — ледяная волна облегчения, такая резкая, что слегка закружилась голова. Хьюган солгал. Просто подлая, дешёвая провокация. Но следом, как удар хлыста, накатило другое. Тогда где же он? Тревога, которую она так старательно давила в себе с самого утра, прорвалась наружу. Она перестала быть точкой в груди — она разлилась, холодным тяжёлым свинцом, заполняя всё внутри. Может, он не пришёл? Может, Джеймс уговорил его остаться, а сам Поттер где-то здесь, и сейчас подойдёт с очередной язвительной фразой? Она резко, почти грубо, развернулась, намереваясь прорваться обратно к своим, к островку спокойствия и понятных, хоть и сложных, лиц. Ей нужно было воздуха. Нужно было видеть Эвана, ловить его спокойный, выверяющий взгляд. Нужно было… Она сама не знала, что нужно, кроме как вырваться из этого ада шума и чужих взглядов. И столкнулась. Не с воздухом, а с плотной, знакомой грудью. Даже сквозь запах дыма, парфюма и выпивки она уловила тот самый, смутный аромат — металла, кожи и чего-то неуловимо его, сириусового. Инстинкт слизеринки, мгновенно переведший все чувства в режим угрозы, сработал раньше мысли. Голова взметнулась вверх, глаза, уже зажжённые злобой и готовые излить наглецу весь коктейль из страха, ревности и бешенства, встретились с другим взглядом. Серым. Ясным, несмотря на лёгкую дымку хмеля. И знакомым до боли. Сириус стоял, слегка покачиваясь, в его руке болталась почти пустая бутылка. Другая рука была засунута в карман брюк. На его губах играла улыбка — пьяная, неловкая, немного кривая. Но в глубине этих глаз, прищуренных от яркого света, не было ни веселья, ни бравады. Была усталость. Было напряжение. Было вопрошание. — Ну привет, дорогуша, — произнёс он, и его голос прозвучал хрипло, перекрывая грохот басов. Все слова, все оправдания, все вопросы, что клокотали в ней секунду назад, разом испарились. Осталось только это — леденящий страх, что он сейчас отвернётся, и всепоглощающее, животное облегчение, что он здесь. Она не ответила. Не могла. В горле стоял ком, и любой звук грозился сорваться в рыдание или истерику. Вместо этого Адель шагнула вперёд, врезаясь в него всем телом, и обвила его руками, вцепившись в спину так, будто он был единственной твердыней в рушащемся мире. Её лицо уткнулось в его шею, в знакомую впадину у ключицы, где бился пульс. Она вдыхала его запах, смешанный теперь с дымом и алкоголем, и это было самым нужным, самым правильным запахом на свете. Сириус на мгновение застыл, будто не веря. Бутылка с огневиски соскользнула из его ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на пол, но никто не обратил на это внимания. Потом его руки — сильные, надёжные — сомкнулись на её талии, прижимая к себе с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Он опустил голову, его губы коснулись её виска, а подбородок нашёл макушку. Он не говорил ничего. Просто держал. Крепко. Как будто боялся, что её сдует ветром или унесёт потоком этого безумного праздника. На его губах, спрятанных в её волосах, растянулась улыбка — уже не пьяная и не кривая. Блаженная. Счастливая. Грубая и нежная одновременно. Их маленький островок тишины посреди бушующего праздника казался нерушимым. Последующий час они провели только вдвоём, Сириус удобно устроился в мягком кресле, уткнувшись носом в шею Адель, вдыхал её запах, разгоняя им терпкий дым и запах чужих духов. Её пальцы переплелись с его, лежа на его груди, и каждый лёгкий вздох, каждое биение сердца под ладонью говорили больше, чем слова. Здесь, в этом кресле, не было ни Лукаса Хьюгана с его ядовитыми намёками, ни тяжёлых взглядов Рабастана, ни сложного примирения с друзьями. Было только тепло, доверие и глупое, пьяное счастье, пульсирующее в такт грохочущей музыке. Адель почти дремала, сознание уплывая в полусон, где границы между реальностью и ощущениями стирались. Голос Сириуса, бормочущий что-то неразборчивое и нежное ей в ухо, был похож на далёкий прибой. Она улыбалась, не открывая глаз, и ещё сильнее прижималась к нему, как будто пытаясь стать частью его самого, спрятаться от всего мира в крепости его объятий. Идиллию разбил звук, похожий на падение горшка с ядовитым плющом в тишину библиотеки. Громкий, нелепый и абсолютно пьяный возглас прокатился над грохотом музыки: — Народ! А почему так тухло?! Это «Ночь отражений»! Где должный хаос?! Адель вздрогнула и открыла глаза. Сириус прошептал недовольное ругательство, но не отпустил её. Из толпы у входа, покачиваясь, выплыла знакомая фигура. Кристиан Нотт, в мятой школьной мантии и с криво надетой на голову короной, величественно обводил зал мутным, но сверкающим весельем взглядом. Его глаза на секунду зацепились за их кресло, и пьяная ухмылка стала ещё шире. Он что-то неразборчиво крикнул в сторону, где за столиком сидели остальные слизеринцы, помахал рукой и, пошатываясь, направился прямиком к столу с выпивкой, сметая на своём пути пару пуффендуйских четверокурсниц. — Король-алкоголиков явился, — флегматично констатировал Сириус, его губы коснулись её виска. — Давай сделаем вид, что этого недоразумения тут нет? Адель фыркнула, но напряжение и собранность уже вернулось в её тело. Идиллия кончилась. Реальность, в лице пьяного Кристиана и всей сложности окружающей их обстановки, властно напоминала о себе. Она провела ладонью по его щеке, заставляя его посмотреть на себя. — Нельзя. Он прав. «Отражения» — это хаос, фарс и разбивание чужих надежд и мечтаний… — тихо сказала она, и в её глазах мелькнула та самая, знакомая ему смесь нежности и усталой решимости. — Игра в прятки закончилась. — Опять кошки-мышки? — устало вздохнул парень, про себя проклиная Нотта и сами «Отражения». Адель медленно, почти нехотя, высвободилась из его объятий и встала, поправляя платье. Сириус, скривившись, как лишённый тёплой подушки, тоже поднялся, его рука автоматически нашла её талию. — Куда? — спросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, мальчишеская обида. — Туда, — девушка кивнула в сторону большого круга низких диванов и кресел, куда уже направлялись, переговариваясь, их друзья и не-друзья. Туда же, пошатываясь и неся две бутылки огневиски, тащился и Кристиан. В центре круга, с видом полновластного хозяина, расставлял на низком столике бокалы Лукас Хьюган. Его глаза, острые и алчные, уже метались по залу, выискивая участников для своего маленького спектакля. — Похоже, начинается главное развлечение вечера. А мы, — она обернулась к Сириусу, и на её губах появилась та самая, хитрая, слизеринская ухмылка, — будем одним из гвоздей его программы. Как ты и любишь. Сириус взглянул на приготовления, на собравшийся круг — там уже сидел хмурый Рабастан, откровенно избегавший смотреть в их сторону, Беллатрисса с ледяным высокомерием на лице, Джеймс, что-то яростно доказывающий Римусу, и полтора десятка других оживлённых или напряжённых лиц. Адреналин, знакомый и желанный, сладкой волной прокатился по его жилам. Он наклонился к Адель, его губы почти коснулись её уха. — Ну что ж, дорогуша, — прошептал он, и в его голосе вновь зазвучал тот самый, безрассудный вызов. — Раз уж мы в центре внимания, не жди, что я буду милостив к твоим друзьям, сдерживаться не стану. И, обняв её за плечи, он повёл её к кругу света, музыки и грядущих откровений, где воздух уже трещал от наэлектризованного ожидания, а предстоящая игра только начинала раскачивать маятник над хрупким равновесием их миров. Игроки расселись по креслам и диванам в круг. Рабастан смерил непроницаемым взглядом сидящего напротив Сириуса, обнимающего Адель. Блэк, поймав взгляд друга девушки, широко улыбнулся и демонстративно поцеловал слизеринку в висок. Лестрейндж лишь сильнее нахмурился. — Идиоты. — прокомментировала поведение парней сидящая рядом с другом Паркинсон. Лукас Хьюган, сияя от предвкушения, стоит у зеркала. Компания рассаживается по низким диванам и креслам, образуя полукруг. Шум вечеринки за пределами их круга — лишь приглушённый гул. — Друзья! «Ночь Отражений» не была бы собой без главного действующего лица! Встречайте — «Зеркало Эйзенхарна». — Лукас рывком сдёргивает чёрный бархат, скрывавший редкой красоты зеркало. — Говорят, старик Эйзенхарн изучал природу самообмана. Это зеркало не показывает, кто красивейший. Оно… обнажает то, что мы тщательно прячем даже от себя. — ухмыляясь, Хьюган берёт бокал. — Зелье в чашах — ключ. Оно не заставит нас болтать. Он обострит то, что болит, а зеркало это материализует. Правила просты: пьёшь, смотришь, видишь свою правду. Нам она закрыта. Зеркало может задать вопрос, который мы увидим. Ответить — или выпить штрафную. Выбор за вами. — нахальная ухмылка искривила губы когтевранца. — Кто желает первым заглянуть в бездну? В кругу повисает тягостная пауза. Вызов брошен. — О, давайте уже. Весь вечер на вас смотреть — тоска. — Сириус с усмешкой встал, уверенно направляясь к зеркалу. — Давайте посмотрим, какое дерьмо у меня в голове. Он подходит, берёт бокал, чокается с отражением и выпивает залпом. Эффект наступает почти мгновенно. Зрачки его расширяются, дыхание становится чуть глубже. Он поворачивается к зеркалу. Поверхность зеркала колышется, как вода. Его отражение растворяется. Проявляется картина: он сам, но как призрак за толстой, слегка мутной стеклянной стеной. По другую сторону — Адель и Рабастан. Они не обнимаются, не флиртуют. Они просто существуют в одном пространстве. Адель поправляет прядь волос, Рабастан передаёт ей книгу — жест до мозолей знакомый, домашний. Они обмениваются полуулыбками, полными немого понимания. В этом нет страсти, но есть та самая, неуловимая принадлежность к одному миру, которую не купишь и не создашь за месяц. Там же, чуть в стороне, стоит Регулус. Младший брат не смотрит на Сириуса с ненавистью. Он просто… на своём месте. Он разговаривает с родителями, их фигуры размыты, но узнаваемы по осанке, и те кивают ему с одобрением. Регулус — тот, кто соответствует. Он наследник, которого не стыдно показать. Адель смеётся чему-то, что сказал Рабастан, и бросает взгляд на Регулуса — не любовный, а признающий, как признают часть своего пейзажа. Сириус за стеклом — это сбой в системе, аномалия, крик в отлаженной тишине их мира. Сириус за стеклом бьёт кулаком по преграде — бесшумно. Кричит — беззвучно. Адель оборачивается, смотрит сквозь стекло прямо на него, и в её глазах — не любовь и не ненависть, а холодное, аналитическое любопытство, как в день их ссоры на балу. Словно она рассматривает интересный, но чужеродный экспонат. По стеклу ползут огненные буквы: «Ты боишься, что она вернётся в свой мир, или того, что её мир — единственно настоящий, а твоё место в нём всегда будет за стеклом, в положении чужого призрака?» Сириус замирает, вся его бравада испаряется. Он замирает, лицо становится маской из камня, но по напряжённой линии челюсти видно, как скрипят зубы. Он смотрит на это видение, и в его серых глазах — не ревность, а леденящий, детский страх отвержения, страх быть не своим. Он резко отворачивается от зеркала, хватает со стола штрафной бокал и выпивает его, не отвечая. Возвращается к Адель, опускаясь рядом, и его рука сжимает её бедро так крепко, что она вздрагивает, губы находят её в жёстком, требовательном поцелуе. — Сириус… что ты увидел? — едва слышно прошептала Адель, гладя его по руке, стараясь успокоить. — Ничего. Бред. Зеркало кривое. — хрипло прошептал парень, оглядываясь на любопытные и напуганные взгляды других игроков. Напряжение в кругу возрастает. Зеркало тронуло самого несокрушимого. — О, какая драма. — Мелисса лениво встаёт, прикуривая. — Дай-ка я посмотрю, не припасло ли оно мне видение роскошного будущего с испанским послом. — Она выпивает, грациозно подходит к зеркалу. Сначала она видит себя — безупречную, в дизайнерском платье, на балу в Министерстве. Рядом — статный, усатый мужчина с неразличимым лицом. Но её улыбка нарисованная, глаза — стеклянные. Всё это начинает трескаться, как плохая декорация. Декорация рассыпается, слышится смех, и она оказывается в пустом, длинном коридоре Слизерина. Вокруг, в туманных нишах, стоят мужские фигуры, обращённые к ней. Джеймс Поттер с гримасой злобы и непонимающего интереса. Кристиан Нотт с привычной пьяной, болезненной ухмылкой. Красивый, но пустой взгляд Дерека Эйвери. Лукас Хьюган оценивающий, жадный. Барти Крауч-младший грустный, но с горящим каким-то диким огнём взглядом. Рядом — другие, столь же знакомые и столь же безликие в своей роли «поклонников». Все они смотрят на неё, но не видят её. Они видят трофей, вызов, развлечение, политический актив. Никто не видит Мелиссу. Перед глазами вспрыгивает вопрос: «Какие дыры в собственной душе ты пытаешься заткнуть этим парадом «идеальных» дополнений, каждое из которых лишь подчёркивает одиночество в центре круга?» Дым сигареты застывает у её губ. Все её острые углы на мгновение сглаживаются. Она видит не будущее, а настоящее, которое сама же и культивирует. Её взгляд машинально находит в толпе Кристиана. Тот сидит, развалившись, и наблюдает за ней с привычной ухмылкой. Она молча берёт штрафной бокал, но не пьёт сразу. Смотрит на жидкость, потом на Поттера, горько усмехается, переводит на Кристиана. — Идиот. — произносит она одними губами. Выпивает и возвращается на место, но уже не разваливается, а сидит напряжённо, кусая губу. — Чёрт с вами, с этим фокус-покусом! — Джеймс не выдерживает, встаёт, выпивает эликсир как воду. — Покажите, что там у меня, раз уж всем так интересно! Он подходит к зеркалу, готовый высмеять всё. Отражение плывёт. Первое, что он видит — Мелисса Паркинсон. Но не ту, что язвит. Она смеётся — искренне, до слёз, запрокинув голову, и смех этот не колкий, а… заразительный. Она что-то говорит ему, и он улыбается в ответ, легко, без привычной злобы. А потом они не спорят. Они целуются. Страстно, отчаянно, как будто это битва и капитуляция одновременно. Это уже та самая, настоящая Мелисса. А на заднем плане, размыто, как недопроявлённая фотография, лицо Лили Эванс с выражением не гнева, а глубокой, окончательной потери уважения. Отражение раздваивается: с одной стороны — жгучее, магнитное влечение плоти к Мелиссе, с другой — холодная пустота от потери морального одобрения Лили, этого внутреннего компаса. Вопрос: «Что страшнее: получить то, чего так жаждет твое сердце, или навсегда потерять то, что дано тебе судьбой?» Джеймс отшатывается, будто его ударили жалящим заклинанием. «Нет, сука!» — вырывается у него хриплый крик. Он бледнеет, затем багровеет. Его рука рефлекторно хватается за палочку. Он готов разнести зеркало вдребезги. Его взгляд, полный ужаса и отрицания, метается по кругу и натыкается на Лили. Она смотрит на него с сочувствием, но в глазах также есть искра осуждения. А за её спиной, в тени, Мелисса. Она видела что-то похожее. Их взгляды сцепляются — это уже не перестрелка колкостями, а немой, панический диалог двух людей, увидевших неприкрытую правду о себе. Джеймс, тяжело дыша, опускает палочку. Он не пьёт штрафной. Он просто возвращается на место, опуская голову в руки. Он раздавлен. После тяжёлой паузы встаёт Адель. — Моя очередь. — Её движения точны, но в них чувствуется сталь. Она выпивает, подходит к зеркалу, готовая к тому, что сейчас её душу вывернут наизнанку. Из отражения на неё смотрит Эван. Но это не её брат-близнец. Он стоит в кабинете отца. Сэр Розье кладёт руку ему на плечо в жесте одобрения. Эван поворачивается к ней, и на его лице — не братская любовь, а холодная, непроницаемая маска «Наследника Розье», следующего воле семьи, за его спиной стоят все они. Рабастан со скрещёнными на груди руками и взглядом, полным немой боли. Мелисса с её ледяной, защитной ухмылкой. Регулус с опущенными глазами. Барти с горящим фанатизмом взором. Даже Кристиан на секунду теряет маску и смотрит с укоризной. Это не просто брат. Это — её мир, её почва, её семья. Рядом с отцом возникает тень Сириуса. И Эван делает чёткий, недвусмысленный шаг, чтобы встать между отцом и этой тенью. Он защищает не её счастье, а семейные устои от угрозы. Из трещины между двумя половинами её мира выползают чёрные, змеевидные тени. Они все смотрят на неё, и в их взгляде — не ненависть, а вопрос: «Ты всё ещё с нами? Или ты уже с ним, а значит против нас?». А тень Сириуса — это не просто человек, это раскол, трещина, выбор, который заставит её отступить от них. Вопрос: «Ты выбираешь между человеком и человеком или между двумя версиями себя: той, что принадлежит им, и той, что рискует остаться ничьей?» У Адель перехватывает дыхание. Зеркало обмануло её. Оно показало не кошмар, в котором брат против неё, а кошмар гораздо хуже: её друзья, её мир — они по-прежнему здесь. Они ждут. И выбирая Сириуса, она не забирает у мира одну Адель — она отказывается от всей себя прошлой. Она не отводит взгляда. Это её кошмар наяву. Она медленно поворачивается, и её глаза находят Эвана. Он сидит, бледный, уже понявший, что она увидела. Но когда их взгляды встречаются, она не видит в его глазах той ледяной маски из видения. Она видит усталую боль, беспомощность и ту самую братскую любовь. Это даёт ей опору. Адель произносит чётко и громко, на весь круг: — Я готова к последствиям, последующим из-за этого решения. Судьба коварна. Она не пьёт штрафной. Она сделала заявление. Быстро вернувшись на место, она вплотную прижимается к боку Сириуса. Ей нужно почувствовать его, он здесь, он рядом, он с ней, и пока ей не нужно ничего выбирать. Уже успокоившийся Сириус гладит её по голове, шепча на ухо что-то успокаивающее. Рабастан, наблюдавший за происходящим прямо на его глазах, резко, механически поднялся. Подошёл к зеркалу, смотрит в него с ненавистью, ожидая увидеть там нахальную рожу гриффиндорца. Он видит себя, но это двойник, существо из чистой ярости. Его тёмный двойник, душащий Блэка. Оно душит Сириуса, и на его лице — экстаз. Но это лишь часть картины. Зеркало расширяет видение. Слева от двойника возникает образ Родольфуса. Старший брат не в ярость, не в экстазе. Он стоит прямо, уверенно, как и подобает будущему главе рода. За его спиной — одобрительная тень отца и прочная, незыблемая стена родового поместья. Он — опора, надежда, правильность. Справа — образ Сириуса Блэка, но не того, кого душат. А того, кого выбрала Адель. Этот Сириус обнимает её, и она улыбается ему той улыбкой, которой никогда не улыбалась Рабастану. Он — «предатель», «отщепенец», «клеймо на гобелене семьи», но он — тот, кого она выбрала. А сам Рабастан, и его тёмный двойник, оказываются строго посередине — между безупречным братом и ненавистным, но победившим соперником. Вечный второй. Недостаточно хороший, чтобы быть первым, и недостаточно плохой, чтобы быть избранным вопреки всему. Отражение искажается: «Ты борешься за то, чтобы быть первым в её глазах, или за то, чтобы перестать быть вечным вторым?» Это видение не вызывает ярости. Оно вызывает леденящее, тошнотворное прозрение. Вся его жизнь, всё его тщеславие и ярость — всего лишь попытка вырваться из тени. Из тени брата. Из тени правильного пути. И даже его месть Сириусу — это попытка доказать, что он может быть первым… Он не уходит в тень. Он просто садится на место, опускает голову, и его мощные плечи ссутуливаются под невидимым грузом. Он сломлен не болью, а пониманием. После тяжёлой паузы Кристиан вскакивает с места с неестественной, буйной веселостью. — О, моя очередь! Давайте-давайте, что там у меня? Драконие сокровища или пост в министерстве? — Он выпивает, почти проливая, и подбегает к зеркалу с комичной торжественностью. Он видит себя настоящего. Это он — но преображённый. Его поза — грация хищника, затаившегося перед прыжком. Глаза не пьяные и не весёлые — они жёлтые, звериные, полные холодной ярости и абсолютного безумия. Он стоит в чаще тёмного, хвойного леса. У его ног, в снегу лежат тела. Он узнаёт их: Доминика, его сестра, с безжизненным, укоризненным взглядом. Рабастан и Эван лежат рядом, будто отброшенные одной силой. Адель и Мелисса чуть поодаль. Это не сцена боя. Это последствия. И на лице этого «настоящего» Кристиана — не злоба, а леденящее, абсолютное спокойствие. Ему всё равно. Вопрос: «Твоя маска — это тюрьма для тебя или клетка для того, кого ты боишься выпустить, зная, что он уничтожит всё, до чего дотянется, включая тех, кто тебе дорог?» Его ухмылка сползает с лица. Лишь на мгновение, открывая другим правду. Он молчит так долго, что слышно, как потрескивает огонь в камине. Кристиан усмехнулся, очень тихо, почти шёпотом, глядя на пустой бокал в своих руках, он произнёс: — Мы одно целое, дорогое зеркальце, мы — тот самый человек. Он не пьёт штрафной. Он просто медленно идёт к столу с напитками, берёт целую бутылку огневиски и отпивает из горлышка, но теперь это не весёлое пьянство, а попытка затопить только что увиденное. Атмосфера в комнате теперь не просто напряжённая. Она раздавленная. Все уже прошедшие «Зеркало» находятся в глубокой задумчивости, пустые взгляды, физически они здесь, но их мысли летают где-то очень далеко. Через зеркало прошли все «игроки», увиденное в его недрах и последующий вопрос оставляли на них сильный отпечаток. К моменту, когда сильно побледневший Барти Крауч, еле шевеля губами, произнёс ответ на «А если ОН заберёт и её, когда узнает?» и, опрокинув в себя пару стопок огневиски, сел на своё прежнее место, избегая непонимающих и вопросительных взглядов других. Тяжёлая, давящая тишина, повисшая после последнего откровения «Зеркала Эйзенхарна», была невыносимой. Лукас Хьюган, понимая, что игра зашла слишком далеко, поспешно накрыл зеркало чёрным бархатом. Жест был похож на опускание крышки на гроб. Люди стали расходиться. Без слов, без взглядов, каждый унося в себе осколки только что увиденного ада. Эван, бледный и молчаливый, крепко взял под локоть Адель и почти вывел её из комнаты. Сириус шёл следом, его рука на её пояснице казалась единственной твёрдой точкой в опрокинувшемся мире. Рабастан поднялся с места механически, его взгляд был пустым и устремлённым внутрь себя. Он не посмотрел ни на Блэка, ни на Адель. Он просто ушёл. Кристиан Нотт исчез одним из первых, прихватив с собой недопитую бутылку огневиски. Но вечеринка, формально, не закончилась. Музыка продолжала играть, пусть теперь и вполсилы, для горстки тех, кто либо не был у зеркала, либо пытался затопить его вопросы в алкоголе. Бар наливал. Джеймс Поттер пил. Не для веселья, а с отчаянной, слепой решимостью заткнуть гул в ушах, где звучал вопрос зеркала и стояло лицо Лили — не то, что было сейчас, а то, что он увидел: лицо потери, разочарования. Он пил огневиски большими глотками, и жгучая жидкость не приносила облегчения, только раздувала внутренний пожар. В другом углу, у изумрудного стола, собрались слизеринцы — не все, но самые озлобленные или самые растерянные после увиденного. Эдгар Мальсибер, Амикус Кэрроу, Барти Крауч в компании Лукаса Хьюгана. И самопровозглашенная королева этого помрачневшего бала — Мелисса Паркинсон. Девушка остервенело напивалась, не обращая внимания на сорт, тянула прямо из бутылки любимого красного. Её движения были резкими, почти злыми, а в глазах, поверх привычного блеска, читалась смутная, незнакомая ей самой опустошённость. Она полуповисла на шее Лукаса, тот обнимал её за талию с самодовольным видом человека, сорвавшего джекпот. Он подносил ей новые бокалы, ловко убирая опустевшие, а сам ловил на себе полные презрения и чего-то ещё — зависти? раздражения? — взгляды Крауча и других. Мелисса смеялась слишком громко, говорила слишком дерзко, её пальцы впивались в рукав мантии Хьюгана, будто ища хоть какую-то опору в этом тонущем мире. Она пыталась затопить вином вопрос зеркала, но он, как пробка, всплывал снова и снова: «Какие дыры в собственной душе ты пытаешься заткнуть этим парадом?» Вечер, однако, продолжался. С каждым выпитым бокалом огневиски разум туманился, тело обретало лёгкость и ложную веселость. Вдалеке от слизеринского угла Джеймс Поттер, заглушая внутренний гул, общался с друзьями и знакомыми, отчаянно шутил и пытался оторваться. Он был в центре танцпола в компании Мери, Эмми, Алисы и Фрэнка, когда боковым зрением уловил движение у выхода. Хьюган и Паркинсон, обнявшись, довольно плотно прижавшись друг к другу, направлялись за дверь. Пьяное подсознание тут же услужливо подкинуло старые сплетни и слухи, что вились по школе два года назад, намекая на ситуацию очень схожую с этой. Найдя взглядом её компанию, Джеймс отметил, что Мальсибер теперь общался за бокалом с Лестрейнджем и Уилкинсоном, Кэрроу в кругу девчонок тщетно пытался расшевелить погружённого в глубокую задумчивость Крауча. Все они казались спокойными и равнодушными. Значит, и ему нет повода для беспокойства. Хотя с какой стати он вообще за неё беспокоится? Раздражённо отбросив назойливые мысли, он вновь попытался вернуть состояние лёгкости. Не вышло. Тревога, тёплая и липкая, обволакивала сознание, подкидывая один за другим возможные варианты развития событий за той дверью. — Я сейчас, — бросил он друзьям, сдаваясь под напором непонятного импульса, и направился к выходу. Оказавшись в пустом, прохладном коридоре, он двинулся вглубь школы, прислушиваясь к отдалённому гулу вечеринки. Пройдя немного, он осознал всю глупость данного поступка. В разгар всего этого он бродит по тёмным коридорам, потому что ему показалось, что пьяной Паркинсон что-то угрожает? Бред. — Какой же ты кретин! — выругался Джеймс вслух, уже намереваясь развернуться. Из темноты боковой ниши донёсся негромкий, хрипловатый смешок. — Люмос! — на кончике его палочки вспыхнул свет. В глубокой каменной нише, предназначенной некогда для статуи, поджав колени, сидела Мелисса. Девушка чуть зажмурилась от яркого света, но не сделала движения, чтобы уйти или прикрыться. — Что ты здесь делаешь? — изумлённо спросил гриффиндорец, рассматривая её. Она казалась меньше, без каблуков, с туфлями, брошенными рядом на каменный пол. Мелисса пьяно ухмыльнулась и приподняла полупустую бутылку вина. — Пью. Слепому видно. — А где Хьюган? Вы же вместе уходили. Паркинсон раздражённо фыркнула и отхлебнула из горлышка. — Послала его куда подальше. Надоел. — Почему? — вопрос вырвался у Джеймса резко, почти как обвинение. Слизеринка хитро ухмыльнулась, смотря на него из-под полуприкрытых век, изучая его странный, настойчивый интерес. — Просто так, — она пожала плечами, и в этом жесте была усталая искренность. — Он неплох: спортсмен, богат, чистокровен. Но, Салазар свидетель, как же с ним невыносимо скучно… Пара часов в его обществе, и… — она изобразила гримасу тошноты, и это было не театрально, а по-настоящему. Поттер неожиданно для себя усмехнулся и, без лишних раздумий, запрыгнул в нишу, усаживаясь рядом. Паркинсон не возразила, лишь молча протянула ему бутылку. — Ну, со мной всё понятно, — вздохнула она, откидывая голову на холодный камень. — А ты что здесь забыл, львёнок? Джеймс сделал большой глоток и поморщился. — Кислятина. Как ты это пьёшь? Мелисса рассмеялась — коротко, беззлобно. — К твоему сведению, это одно из лучших французских сухих вин. Так и знала, что у гриффиндорцев напрочь отсутствует вкус, — она забрала бутылку и снова отпила, её губы на секунду прильнули к тому же месту, что и его. — Куда уж нам, до изысканных предпочтений жителей подвалов, — хмыкнул Поттер, ожидая привычной вспышки. Но слизеринка лишь снова тихо рассмеялась, и этот звук, лишённый яда, странным образом отозвался в его груди. Он ответил тем же — сдержанным, усталым смешком. — И всё же? — перестав смеяться, уже серьёзно спросила девушка, повернув к нему лицо. Лунный свет из окна напротив выхватывал из темноты её профиль, тёмные ресницы, блеск глаз. — Почему ты здесь? Парень замер. Она озвучила вопрос, которым он и сам мучился. Зачем? Что он хотел увидеть? Или чего боялся не увидеть? Почему сидел с ней здесь и смеялся, вместо того чтобы вернуться к Лили, к своим, к чему-то правильному и понятному? Почему её пьяная откровенность и усталость казались сейчас важнее всего остального? Он молчал, не в силах найти слов. Мелисса, долго смотревшая на него в ожидании ответа, тихо вздохнула, поджала губы и отвернулась. Они сидели в тягучей, но не неловкой тишине, каждый утонувший в своих мыслях, в отголосках вопросов зеркала и горечи от выпитого. — Знаешь, «Зеркало Эйзенхарна» — удивительно мерзкий артефакт, — внезапно заговорила Мелисса, глядя в темноту коридора. — Каждый год я играю в «Отражения» и каждый год уверяю себя, что готова к тому, что там увижу. Мол, хуже видения прошлого года уже не будет. И каждый раз я ошибаюсь… Картинка схожа, а ощущение… оно каждый раз как в первый раз. Такой же леденящий, животный страх. Гриффиндорец задумчиво кивнул. Это были его первые «Отражения», и зеркало ударило с неожиданной силой. — У меня… было разочарование, — тихо проговорил он, глядя на собственные руки. — Я разочаровал. Подвёл человека, который этого не заслуживает. Который верит в меня, несмотря на всё моё дурацкое поведение… Мелисса медленно повернула голову к нему, чуть склонив её набок. Её взгляд был не оценивающим, а каким-то устало-понимающим. — Мы не виноваты в том, что не оправдываем чьих-то ожиданий, Поттер. Идеальных картинок. Мы не обязаны быть теми, кем не хотим. Джеймс несколько раз моргнул, повернувшись к ней и сталкиваясь с её взглядом лицом к лицу. Расстояние между ними в узкой нише внезапно стало совсем небольшим. — А если эти ожидания… правильные? Если они — часть чего-то хорошего? — Правильные для кого? — она слабо улыбнулась уголками губ. — Посмотри на своего друга Блэка. Весь мир имел на него «правильные» ожидания. А что в итоге? Он разочаровал не один десяток людей. И, поверь мне, ещё разочарует. Но он сейчас счастлив с ней. И она с ним. Им, в конце концов, плевать. И, на мой взгляд, это единственное, что имеет значение. Джеймс смотрел на неё и, кажется, впервые видел. Не язвительную стерву из Слизерина, а уставшую, умную девушку с зелёными глазами, в которых отражалась та же пустота, что и у него внутри. Её волосы были слегка растрёпаны, макияж смазан, стройная нога выбивалась из-под подола задравшегося платья. И она была невероятно, опасно красива в этом своём несовершенстве и откровенности. — Поттер, — её голос прозвучал тише, почти шёпотом. — Если тебе что-то хочется — по-настоящему хочется — не надо думать, кого это огорчит. Хочешь — делай. Со последствиями как-нибудь разберёшься. Гриффиндорское безрассудство — вот твой козырь. Или ты его уже растерял? Она договорила, не отводя взгляда. Её дыхание было чуть сбивчивым, от вина или от чего-то ещё. И Джеймс больше не думал. Он двинулся вперёд, не резко, а почти нерешительно, давая ей время отстраниться. Но она не сделала этого. Его губы коснулись её губ — лёгкое, вопросительное прикосновение. Мелисса замерла, её ресницы дрогнули. Она не ответила сразу, будто оценивая, взвешивая этот безумный порыв. А потом — ответила. Сначала осторожно, едва заметно приоткрыв рот. Потом увереннее, когда его руки обхватили её талию, притягивая ближе. Поцелуй из вопросительного стал жадным, глубоким, полным того самого безрассудства, о котором она только что говорила. Это была не нежность. Это была вспышка. Взрыв накопленного напряжения, взаимного раздражения, невысказанного любопытства и той щемящей пустоты, что осталась после зеркала. Они целовались как дерутся — с запалом, с укусами, с попыткой подавить и отдать одновременно. Её пальцы вцепились в его волосы, его руки скользили по её спине, ощущая под тонкой тканью платья каждый позвонок. В этом не было ни капли романтики из сказок. Это было грубо, больно, пьяно и невероятно, оглушительно честно. Он отстранился первым, дыхание сбито, сердце колотилось как сумасшедшее. Он смотрел на неё, ища в её глазах насмешки, торжества, чего угодно. Но видел лишь отражение собственного смятения. Её губы были распухшими, глаза блестели в полумраке непривычной влагой. — Я пошёл за тобой… чтобы найти ответ, — прохрипел он, едва узнавая свой голос. Зелёные глаза, затуманенные и тёмные, сверкнули. — И как, львёнок, нашёл? — её шёпот был хриплым. Джеймс, не говоря ни слова, просто кивнул. Да. Нашёл. И этот ответ пугал его больше, чем любой вопрос зеркала. Спустя время, выбравшись из ниши и молча приведя в порядок смятую одежду, они стояли друг напротив друга в темноте коридора. В воздухе висела не просто неловкость — тяжелое, густое осознание того, что только что произошло, и что назад дороги нет. Мелисса первой сломала молчание. Она усмехнулась, но в звуке не было прежней язвительности, только усталая обречённость. — Не переживай, Поттер, — сказала она, поднимая с пола туфли. — Я никому не скажу. Расслабься. Это был просто… пьяный поцелуй. Нам обоим было паршиво, и мы друг друга немного использовали, чтобы об этом забыть. Не более того. — Да… Ты права, — потупив взгляд, кивнул Джеймс, с облегчением хватаясь за это простое, удобное объяснение. — Разумеется, что я права, — она слабо улыбнулась, уже поворачиваясь к выходу из ниши. — Сладких снов. И… постарайся не вляпаться в истории посерьёзнее. Подмигнув ему напоследок — жест, больше похожий на прощание, чем на флирт, — она босиком, с туфлями в руке, растворилась в темноте седьмого этажа, оставив его одного с гулом в ушах, вкусом её губ на своих и с назойливой, непокорной мыслью, что некоторые поцелуи, даже самые пьяные, ничего не заканчивают, а только начинают.