Кино

Дождь. Туман. Она не справилась с управлением, вылетев с дороги, резко вниз, сквозь ветви кустов и деревьев. Остановила её речка, скажем спасибо, не очень глубокая. Она потеряла сознание, упершись рукой в сигнальную кнопку на руле: по округе пронзительно, противно и не переставая, раздавался автомобильный гудок. Места были глухие, и существовал риск, что её всё равно не услышат. Но оказалось, что, по крайней мере, один человек обитал неподалеку. Мужчина рыл колодец рядом со своим старым домом, когда до его слуха донесся необычный и весьма редкий для здешних мест звук. Мужчина прервал работу и пошёл посмотреть, что случилось. На другом берегу неглубокой речушки, которую в этом месте легко было перейти вброд (вода в самом глубоком месте едва ли доходила до колен), он увидел машину, явно попавшую в аварию. На водительском сидении была женщина. Мужчина попытался открыть дверь, но та была предсказуемо закрыта. Он постучался в стекло, в намерении разбудить женщину. На это потребовалось какое-то время. Наконец, она пришла в себя, не окончательно, но достаточно, чтобы сообразить, что что-то не так. Крупные черты лица за окном доверия не внушали, но это всё же лучше, чем оказаться одной в провинциальной уэльской глуши, потерпев аварию, поэтому женщина открыла дверь. Мужчина отошёл чуть в сторону, давая ей возможность выбраться. На долю секунды ей показалось, что она сможет самостоятельно выбраться из машины. Она ошиблась. Перед глазами снова всё поплыло, и она чуть не упала прямиком в воду, но мужчина вовремя её подхватил, взяв на руки. Она успела только обхватить его руками за шею, а затем снова потеряла сознание. Реальность, наверное, существовала. Но как-то странно, урывками. Она будто плыла в тумане, не совсем понимая, что происходит и где она находится. Она пыталась открыть глаза, но веки почему-то снова всё время опускались, и ничего путного из затеи не получилось. Более или менее она пришла в себя, когда движение прекратилось: мужчина донёс её до своего дома, аккуратно уложил на кровать. Теперь женщине и впрямь стало немножко лучше, хотя ушибленные места болели по-прежнему. Но хотя бы окружающая реальность перестала убегать от неё. Женщина похлопала себя по карманам, ища телефон. Одежда промокла. Чёртов дождь. Нашла, набрала номер. Оператор вежливым голосом сообщил, что сети нет. — И, по всей видимости, не предвидится, — женщина выругалась, убрав бесполезный мобильник в сторону. Взгляд её упал на туфли. Красные, кожаные туфли, промокшие насквозь. Чёрт. «Хорошо хоть не замшевые, тогда точно бы умерли», пронеслось у неё в голове. Попытка сесть не удалась, поэтому она подтянула колени к себе, умудряясь-таки разуться. В дверях показался её спаситель, держа в руках полотенце и одеяло. — Спасибо, — проговорила она, потянувшись за полотенцем нездорового бежево оттенка. Но выбирать не приходится. Промокнула лицо и волосы, обернув голову полотенцем. Было чертовски холодно. Кроме того, что мокро. Мужчина уходить не собирался. Она попыталась высвободить руки из плена красного пиджака, но почему-то не получилось. Реальность снова начала ускользать. Она посмотрела на мужчину. Всё было так странно. Будто во сне. — Полагаю, мне понадобится ваша помощь, снова, — произнесла она. Во всём теле была неприятная тяжесть, мешающая двигаться. Сродни алкогольному опьянению, при попытке пошевелиться, реальность начинала качаться и кружиться. Наверное, она ударилась гораздо сильнее, чем ей показалось сначала. Мужчина помог снять ей пиджак. Затем замешкался на секунду, но всё же принялся расстегивать пуговицы на блузке. Маленькие, вёрткие, к тому же сейчас скользкие, они никак не хотели сдаваться. У мужчины были слишком большие пальцы. Но, в конце концов, пуговицы капитулировали, признавая своё поражение. Но это ещё не всё. Под блузкой оказалась белая, шёлковая сорочка. С ней проблем не оказалось. Дальше только кружевной бюстгальтер, снимать который мужчина всё же постеснялся. Красная же юбка-карандаш доставила хлопот, ибо оказалась очень облегающей. Маленькая пуговица, продетая не в прорезь, а обвитая петелькой. Молния. Наконец, юбка была стянута. Колготки, которые пришлось тоже снять, не оставлять же их в самом деле теперь на месте… порванный нейлон скользил по длинным ногам, кое-где отмеченным синяками и ссадинами. Кончики пальцев мужчины сами собой, не намеренно, касались замерзшей кожи женщины. Раздев, он накрыл её одеялом, хорошенько укутал, подтыкая ткань, чтобы та плотнее прилегала к телу. И собрался уже уходить, когда она спросила, как его зовут. — Стенли, — ответил мужчина. — Я — Роза. Спасибо, Стенли, — произнесла женщина и провалилась в сон. *** Сколько она проспала, Роза понятия не имела. Но разбудил её Стенли, аккуратно, коснувшись плеча. — Yn ei yfed, bydd yn rhoi nerth i chi ac yn gynnes i fyny i chi, — проговорил мужчина, протягивая стакан с неопределённого цвета жидкостью. Выпейте, это придаст вам сил и согреет. Звучало как какая-то белиберда. Или у неё что-то со слухом? Она непонимающе посмотрела на мужчину. Определённо, он хотел, чтобы она выпила предложенный им напиток, чем бы это не оказалось. — Совершенно не понимаю, о чём вы говорите, — призналась она. Но всё же взяла стакан. Стенли показал, что это надо выпить. — Что это? Ладно, думаю, я всё равно не хочу знать. Она выпила, ожидая, что на вкус это будет что-то ужасно противное, но всё оказалось вовсе не так плохо. Чуть сладковатый, по-своему даже приятный вкус. К своему удивлению она выпила всё до конца, было приятно ощутить что-нибудь горячее в пустом желудке. Мужчина улыбнулся. — А есть что-нибудь покрепче? — спросила она, в надежде на то, что нормальный английский он всё-таки понимает. И если очень повезёт, даже может говорить на нём, вместо этой своей тарабарщины. Наверное, какой-то местный диалект. Или этот, как его? Валлийский? Хотя, какая к чёрту разница, если она всё равно не понимает ничего из того, что он говорит. Буш, муш, вуш… — Вино? Водка? Виски? Откуда здесь вино, мать? Сама посуди. — Ydych chi eisiau i yfed wisgi? Вы хотите выпить виски?—спросил мужчина. Из всего предложения более или менее понятным и знакомым казалось последнее слово. Виски. — Виски, виски, — согласно закивала женщина. На это он ничего не ответил и ушёл. Оставалось надеяться, что они всё же поняли друг друга. И что в закромах родины у Стенли есть виски, которой он не пожалеет для своей незваной гостьи. Которая воспользовалась моментом и сняла нижнее бельё. Мужчина вернулся с бутылкой и стаканом, оба явно свидетелями лучших времён. Он налил ей виски и протянул стакан. Женщина улыбнулась, с благодарностью принимая стакан. Выпила залпом, её передернуло, напиток оказался очень-очень крепким. Мужчина обеспокоенно на неё посмотрел. Она жестом показала, что всё в порядке. И попросила, чтобы он дал ей бутылку, для верности указывая на ту рукой. — Mwy? Ещё? — спросил он. — Мву? — повторила она. — Вы говорите на нормальном английском? Я говорю по-английски. На мгновенье ей показалось, что придётся и дальше объясняться едва ли не всё время жестами… — Ещё? — произнёс он, и она его поняла. Наконец-то! — Да! — Выпалила она, не подумав. — Точнее, нет. Я хотела посмотреть, какого года напиток. Очень крепкий. Он протянул ей бутылку. Она внимательно осмотрела ту. — Вещь! — произнесла она, увидев год изготовления. Полвека назад. — Осталось от отца, — пояснил Стенли. — Хотите ещё? — Нет, пожалуй, с меня хватит и одной порции. Спасибо, — она улыбнулась, чувствуя, что уже хмелеет. Очень быстрыми темпами. Ибо мужчина начинал казаться ей привлекательным: крупные черты лица, как впрочем, и он сам — настоящий здоровяк. Серо-голубые глаза. Светлые, рыжие волосы. Не брода, но нечто большее, чем лёгкая небритость. «Женщина, держи себя в руках», вещал внутренний голос. — Вам стоит ещё немного отдохнуть, — предположил он. И она не стала возражать, мутным взглядом смотря на сидящего на краю кровати мужчину. Он поднялся, подошёл к стоящему в углу шкафу, и вернулся с белой длинной ночной рубашкой, наверняка ровесницей виски. — Моей мамы. — Спасибо, Стенли, — с улыбкой проговорила она. — Я оставлю её здесь, — он положил рубашку на кровать. И вышел из комнаты. Силы одеться самостоятельно у Розы нашлись. А жаль… Она снова провалилась в сон. *** А когда проснулась, хорошенько выспавшись, то пределом мечтаний оказалось желание принять ванну. За окном по-прежнему лил дождь, кажется, так и не прекращаясь со вчерашнего дня. Стенли снабдил её двумя полотенцами: большим и маленьким. Первое она использовала вместо халата, второе держала в руках, промокая волосы. Выйдя из ванной, она увидела хозяина дома, стоящего в коридоре. Кажется, он ждал её. Вопрос, как долго он стоял здесь, она решила не задавать. В конце концов, это его дом и он имеет полное право делать что хочет. В частности, очень долго стоять в коридоре. Ей стало немного не по себе. Но вместе с тем… Она медленно вдохнула и выдохнула, придерживая у груди полотенце. Вот только уронить его случайно сейчас и не хватало. Хотя… Это было несколько заманчиво. — Стенли? — спросила она, сдерживая внутри нервный, истерический смех, не давая вырваться ему наружу и тем самым наверняка всё испортить. Мужчина подошёл ближе. Теперь она могла увидеть его лицо с добрым, немного даже застенчивым выражением. Он явно хотел что-то сделать и очень долго решался на это что-то. В серо-голубых глазах, однако же, не было ни намека на желание. Что несколько странно, учитывая обстоятельства. В её зелёных глазах зелёные искорки тоже пока боязливо прятались, чтобы не спугнуть застенчивого здоровяка раньше времени. Он начала было говорить по-валийски, но затем вспомнил, что она не понимает, и перешёл на английский. — Это принадлежало моей матери, — произнёс он, протягивая руку с зажатой в кулаке серебряной цепочкой, на конце которой висела подвеска с изящным плетением. Сразу видно, что вещь старинная, из прошлых времён. Не то чтобы очень дорогая, но и не дешевая побрякушка, коих было полно в настоящее время. — Я хочу, чтобы он был у тебя. Она протянула руку, беря подвеску. Что-то остановило её от того, чтобы сказать, что она не может принять столь дорогой и личный подарок от малознакомого человека. Что-то такое было в его голосе, в этой нескладной фразе… В этом мягком, по-детски невинном и простом обращении на «ты», хотя вчера между ними всё ещё стояло вежливое, официальное «вы». Что-то детское вообще было в нём во всём, в принципе. Какая-то неиспорченность, мягкая, беззащитная наивность. В этот момент он показался ей не взрослым мужчиной, но маленьким мальчиком, никогда в жизни не имевшим дела с противоположным полом. За исключением, естественно, матери. Возможно, так оно и было. — Очень красивая. Спасибо, Стенли, — просто сказала она и улыбнулась. Переводя взгляд с мужчины, который не смотрел на неё прямо, но куда-то в пол, на подвеску. Та и в самом деле была красивой. А когда Роза снова подняла голову, Стенли уже не было. У неё невольно возникли ассоциации с застенчивым, плюшевым мишкой, которого дети когда-то очень любили, и жить без него не могли, а потом выросли и оставили в родительском доме, да так и не вспоминали о нём больше. Роза вздохнула. На повестке дня были куда более серьёзные проблемы. Она попробовала снова позвонить, но сети всё ещё не было. Быть может, мешал проклятый дождь? Кто знает…. По крайней мере, Роза надеялась именно на это. Когда-то ведь он должен закончиться, и тогда трубка оживет, снова связывая её с цивилизацией. А пока этого не случилось, следовало решить вопрос с одеждой. Она размотала полотенце и теперь смотрелась в зеркало, стоящее у стены в спальне. Невольно задаваясь вопросом, где до её нежданного визита раньше спал хозяин дома. Где-нибудь ещё или в этой самой комнате? Она надела подвеску, повертелась перед зеркалом ещё чуть-чуть. Затем снова натянула на себя ночную рубашку. Заглянула в шкаф: на вешалках среди пиджаков оказалось длинное вечернее платье насыщенного зелёного цвета. Очень симпатичное и вовсе не казавшееся старым и нелепым, его вполне можно было надеть и сегодня. Элегантное и изящное в своей простоте. Но оно никак не подходило для того, чтобы надеть его прямо сейчас. Розе казалось, что Стенли вовсе не будет против, если она сделает это. Не сейчас, может быть позже… А пока следовало отыскать что-то более подходящее. «Кстати, что там с моими вещами?» Она спустилась на первый этаж. В кухне горел камин, перед ним стояла деревянная сушилка, на которой мужчина аккуратно развесил её вещи, уже почти высохшие. Пиджак, юбка, блузка, шелковая рубашка и даже порванные колготки, но последние всё равно уже не спасти, поэтому она сняла их и выкинула в мусорное ведро. Туфли просохли, и теперь их вполне можно было надеть. Что она и сделала, не привыкшая ходить босиком. Впрочем, на улицу в красных остроносых лодочках всё равно не выйдешь, а ведь в машине осталась небольшая дорожная сумка и плащ. Стенли разделывал кролика, стянул с животного меховую шкуру и повесил тушку на крюк над раковиной. Роза решила, что смотреть на тушку мёртвого животного не будет ни в коем случае. — Стенли, могу я вас попросить принести из машины мои вещи? Мне право же неловко вас лишний раз беспокоить, но боюсь я не смогу добраться до машины в своих туфлях. Мужчина посмотрел на босые ноги в туфлях. — Да, в них вы далеко не уйдете, — согласился он. — Там в машине дорожная сумка на заднем сиденье, и плащ. Я была бы очень вам признательна, — она плотнее закуталась в одеяло, наброшенное поверх хлопчатобумажной рубашки. Он ничего на это не ответил, и вместо того, чтобы пойти на улицу поднялся наверх. Что несколько озадачило Розу, но загадка быстро разрешилась. Стенли вернулся, держа в руках что-то тёмное, синее, на поверку оказавшееся плотным и тёплым домашним платьем. Как раз то, что нужно. — Можете надеть это, — сказа мужчина. — Вашей мамы? — с улыбкой спросила Роза. Он кивнул. И тоже коротко улыбнулся. Затем надел пиджак и вышел на улицу, вероятно, решив всё же выполнить просьбу женщины и принести её вещи из машины. Через некоторое время он вернулся, протягивая Розе плащ и чемодан. — Вы мой спаситель, Стенли! — воскликнула она, забирая у него вещи. Успев переодеться в платье его матери. И неожиданно сама для себя чмокнула Стенли в щеку. Мимолётно, но он явно этого не ожидал, пойманный врасплох. Ничего такого Роза не вкладывала в эту короткую благодарность, но и эта малость произвела на мужчину неизгладимое впечатление. Роза убежала наверх, а он ещё несколько минут оставался стоять на месте, касаясь щеки, которую она поцеловала, ладонью. Начиная с определённого возраста мальчишки терпеть не могут такие нежности, особенно со стороны матери. Но это… это было странно и совершенно не вписывалось в его обычную, одинокую жизнь. Это было приятно. В дорожной сумке из полезного была разве что косметичка, шелковая чёрная ночная рубашка с кружевами по краям, запасные колготки и бельё. Из того, что вряд ли бы ей пригодилось в этом доме: коктейльное платье, ещё одни туфли: чёрные, лаковые, на ещё более тонкой и высокой шпильке, чем те, в которых она вела машину. Это была короткая деловая поездка на пару дней, и самой тёплой вещью, оказавшейся, у неё с собой, оказался плащ. Но ходить по сырым мрачным местам в этой глуши они и не собиралась. Всего-то пройти пару метров по асфальту от машины до отеля. А там везде мягкие ковры и никакой грязи. Весь визит был расписан по часам. Так что коллеги уже должны были озаботиться её пропажей. Наверняка, даже начали поиски. Только за ужином (в меню кролик с подливой из овощей) Роза вспомнила, что так и не спросила Стенли есть у него в доме или вообще где-нибудь поблизости телефон. Обычный, проводной по которому она сама уже не звонила, кажется уже целую вечность. Лет пять-шесть или и того больше. Но телефона не оказалось. Ни в доме, ни в ближайшей округе. Это не есть хорошо. Роза вздохнула и вернулась к кролику, который показался ей едва ли не самым вкусным блюдом, которое она когда-либо ела. Вероятно, потому, что последний раз она перекусила перед тем как выехать. Что было давно. Её вклад в ужин состоял в десерте: в сумке нашлась пара сдобных булочек, одну из которых она естественно предложила мужчине. — Вы очень вкусно готовите, Стенли, — похвалила она стряпню мужчины. — Я-то сама вообще не готовлю, максимум, что могу сделать, так это яичницу, да и ту бывает лень делать. Разговор не клеился, но вместе с тем особой неловкости и не чувствовалось. Скорее наоборот, молчаливая трапеза казалось уютной. Наверное, не в последнюю очередь из-за живого огня в камине и отсутствия верхнего света: темнота скрадывала откровенную убогость окружающей обстановки. Они расправились с кроликом, неспешно, обстоятельно и совершенно никуда не торопясь. Прикончили каждый по булочке. Стенли убрал со стола, тщательно вымыл тарелки. Роза вызвалась было сделать хотя бы это, но хозяин предпочёл не нарушать установленный порядок, а она не стала настаивать, предложив помощь скорее из вежливости, нежели серьёзно намереваясь заняться посудой. — Позвольте хотя бы я буду вытирать посуду в таком случае, — предложила она и на это он согласился. В общем, Стенли мыл посуду, ставил чистые приборы на стол, а Роза вытирала их полотенцем. Вдвоём они быстро управились с этим нехитрым делом. Мужчина убрал посуду на места. Ложиться спать было ещё рано. — Чем вы обычно занимаетесь перед сном, Стенли? — спросила Роза, непроизвольно крутя в пальцах подаренную им подвеску. — Смотрю фотографии, читаю библию, — ответил мужчина. — Не возражаете, если я составлю вам компанию сегодня? Он не возражал. Старый альбом был полон исключительно чёрно-белых фотографий. Среди всех особого внимания заслуживало фото с двумя мальчиками, лет двенадцати, на нём. — Это вы и ваш брат, Стенли? — спросила Роза, тщетно пытаясь угадать в одном из тощих мальчишек сидящего сейчас рядом с ней мужчину крупного телосложения. — Алан, — произнёс он. — Я должен был присматривать за ним. Мы играли. У моста. Он карабкался. Шёл очень сильный дождь… я не смог дотянуться до него. Вода была холодной, и глубокой. Мне не хватило сил, чтобы спасти его. Когда на помощь пришёл отец, было уже слишком поздно. «Больше никогда воды не станут потопом для истребления всей плоти». Последняя фраза явно была цитатой из Библии. Роза с трудом вспомнила, когда в последний раз обращалась к этой книге. Много лет назад, да и вообще, читала её лишь однажды, в детском изложении, когда проходила в школе историю древности. — Мне жаль, Стенли, — произнесла она, сочувственно положив свою ладонь поверх ладони мужчины. Пальцы её казались ещё более хрупкими и тонкими на фоне широкой руки Стенли. Белые, изнеженные на чуть смуглых, огрубевших от тяжёлой работы и жизни вообще. — Наверное, тяжело терять кого-то столь близкого, как брат или сестра. Стенли лишь согласно кивнул. Она стала гладить его ладонь чуть нежнее, чем требовалось для простого жеста утешения. Переплела свои пальцы с его, большим пальцем стала несильно теперь его мизинец. В длину женский палец чуть меньше мужского. Затем перевернула его ладонь тыльной стороной вниз, вложила свои пальцы между его, сначала легонько, а затем чуть сильнее сжала. Холод её пальцев против теплоты его. Их взгляды встретились. В её — лёгкая провокация и неподдельный интерес. В его — лёгкое смятение, не сказать, паника, скорее некоторое недоумение. Да… с разговоров о мёртвом брате перескакивать на романтический лад было не лучшей идеей. Она ослабила хватку, но руки не убрала, вернувшись к эмоции утешения. Отвела взгляд и обратила внимание на ещё одно фото: убранное в сильно потрепанный прозрачный вкладыш. Вероятно, мужчина часто доставал это фото. Возможно, даже каждый вечер. Стенли вытащил фото, на котором оказалась женщина средних лет, ещё не утратившая своей красоты. Миловидная, в простом цветастом платье и светлой косынкой на шее. Она улыбалась. — Ваша мама? — спросила Роза. — Очень симпатичная женщина. — Да, мама была очень красивой. Он долго смотрел на фото, потом аккуратно завернул в прозрачную упаковку, бережно закрыл альбом. — Она брала меня с собой на реку, учила плавать. Я держался за её плечи… и она плыла вместе со мной по реке. — Вы счастливый. Ваша мать очень вас любила. На этом с семейным альбомом было покончено. Розе вдруг захотелось прижать здоровяка к себе, его голову к своей груди и пожалеть. Не соблазнять, не провоцировать на более близкое знакомство, но утешить, погладить по коротким волосам, убаюкать. Разве что только не спеть колыбельную… а потом всё-таки соблазнить. Но пока на очереди была Библия. «Когда я был ребенком, я и говорил как ребенок, я и мыслил по-детски и рассуждал по-детски. Но когда я стал взрослым, то оставил все детское позади. Мы сейчас видим неясно, как отражение в тусклом зеркале, тогда же увидим лицом к лицу. Сейчас я знаю лишь отчасти, тогда же буду знать так же совершенно, как меня знает Бог». Роза понятия не имела, из какой именно части Библии этот кусок. И очень смутно понимала, о чём именно эти строки. Она снова коснулась его руки, сейчас предплечья, легонько, без всякого сексуального подтекста. — Можете произнести это на валлийском? — попросила она. Лишних вопросов он не задал, просто пронзительно посмотрел на неё, а затем прочитал эти несколько строк снова, но уже на валлийском, как она и просила. Совершенно не понятные слова на слух были как заклинание. Звучали волшебно, она была очарована его проникновенным, сильным голосом. Если бы Роза не знала, что это строчки из Библии, то приняла бы его за какого-нибудь колдуна или волшебника. Кажется, она даже задержала дыхание от восторга. Выдохнула. Он внимательно наблюдал за её реакцией. — Это… очень сильно, — выдохнула она. Встретилась с ним взглядом. На секунду ей стало вдруг страшно. Он верил в эти слова, по-настоящему верил святым словам Писания. И всему тому, что там было написано. Её внутренние хтонические демоны не на шутку испугались. — Пожалуй, пора идти спать, — осторожно произнесла Роза, с опаской смотря на мужчину. Что-то было такое в нём, неописуемо прекрасное и в то же время, опасное одновременно. Нет, сейчас играть с ним не стоит. Ни во что. Со старым светильником в руках он проводил её на второй этаж, в спальню. Пожелал спокойно ночи и закрыл за ней дверь. Та не скрипнула. Роза была счастлива, что он не сделал попытки зайти в спальню вместе с ней. Это было более чем странно. Старый дом под вечер вообще навёл на неё страху, так что она поспешила скорее оказаться в относительной безопасности под одеялом. — Всё, что движется ко мне — пусть движется обратно, — прошептала она старую мантру, отгоняя от себя прочь страхи. Находя смелость для того, чтобы раздеться. Сняла синее платье, но не стала снимать подвеску, которая стала казаться ей теперь талисманом, оберегом. Натянула свою собственную рубашку и забралась в постель. Но уснуть не получилось. Зазвучала музыка. Старинная мелодия, звучание которой портил какой-то треск. Но всё равно, пусть и не совершенная, музыка прогнала прочь все страхи. Роза надела плащ вместо халата, обулась. Взяла лампу и пошла за музыкой. Идти одной через старый, тёмный дом было чуточку страшно, но мелодия стала её проводником. Роза нашла Стенли в небольшой мастерской, что стояла неподалеку от дома. Музыка лилась из старинного граммофона. Роза никогда не видела настоящего. Стенли столярничал, проходясь рубанком по деревянной доске. — Приятная музыка, — произнесла Роза, привлекая к себе внимания. Стенли обернулся, посмотрел на неё и вернулся к работе. Женщину больше ничего в нём не пугало, он снова начал нравиться ей. — Они танцевали по вечерам, — не прекращая работы, сказал мужчина. — Кто? — задала глупый вопрос Роза. — Мама и папа. Поздно вечером. Я наблюдал за ними через окно. В это время мне полагалось уже спать, но было лето… было жарко. Они выглядели такими счастливыми. Он сейчас был далеко-далеко, в прошлом. В плену своих воспоминаний. Летний вечер, точнее уже летняя, жаркая ночь. Мальчик, которому не спится, так же, как ей сейчас. Музыка. Танцующие мама и папа. — Стенли, — позвала Роза его в настоящем. Грёзы развеялись. Было темно, и к тому же он не смотрел на неё, и поэтому она скорее почувствовала его грусть, нежели действительно увидела эту эмоцию у него на лице. Или во взгляде. Она улыбнулась и протянула к нему руку раскрытой ладонью вверх. Приглашая. — Стенли, разрешите пригласить вас на танец. Он помедлил секунду, затем всё же отложил рубанок, оставляя работу. Роза сняла плащ, шелковая рубашка едва доходила до середины бедра, открывая для обзора стройные женские ножки. Она подошла к мужчине, положив одну руку ему на плечо, а вторую вложив в его ладонь. Свободная рука мужчины легла женщине на талию, неловко соскользнув чуть ниже, чем полагается. Роза поправлять его не стала, Стенли тоже не поднял ладонь чуть выше. Под старую-престарую мелодию они начали танцевать. Громко сказано: танцевать! Скорее медленное топтание на месте в полумраке ночи. Под тканью пиджака и рубашки Роза чувствовала, какие у него сильные, натруженные руки. Подалась чуточку ближе, вдыхая его запах: аромат не мытого целые сутки, а то и больше, мужчины, привыкшего к тяжелому монотонному ежедневному труду. Каждый день он рыл колодец. В запахе, как и в самом Стенли, не было ничего искусственного, только настоящее. Истинно мужской дух, резкий, ядрёный запах пота. Животный запах. И ей нравилось это настолько сильно, что она от наслаждения прикрыла на секунду глаза. Переплела свои пальцы с его, в этот раз он ответил на этот порыв, также легонько сжимая её ладонь в ответ. Рукой на бедре скользя чуть ниже, ткань кончилась, он коснулся её тела. — Ie, — само собой слетело с её губ. Наверное, единственное слово на валлийском, которое она откуда-то знала. Слово, в переводе означающее «да». Она привстала на цыпочки, даже на каблуках она оказалась ниже его, и поцеловала. Неспешно, намеренно медленно, давая себе и ему время насладиться как следует этим прекрасным ощущением чужих губ. Скользнула внутрь языком, аккуратно, чтобы не спугнуть. Теперь уже обе его руки легли ей на бедра, начали гладить вверх вниз, неуверенно, но не переставая, невольно задирая и без того короткую ткань ещё больше вверх. Поцелуй закончился. Роза обвила широкую шею Стенли руками. — Ты раньше целовал девушку, Стенли? — задала она намеренно провокационный вопрос. Не став добавлять «кроме матери», предчувствуя, что подобное напоминание собьет весь настрой. — Dim. Нет, — коротко ответил мужчина, наслаждаясь этим новым для себя ощущением: мягкой женской плотью, шёлком ткани и тела. — Тебе понравилось? — спросила она, облизав губы, прижавшись своим лбом ко лбу мужчины. Два взгляда — зелёный и голубой — встретились, оказавшись близко-близко друг к другу. И это тоже в новинку для него: смотреть на кого-то столь пристально, будто заглядывая в душу. Смотреть и видеть неведомое доселе: желание. Чужое. И вместе с тем, осознавать своё собственное. Дремавшее в нём очень долгое время. — Ie, iawn. Да, очень. Они всё ещё легонько покачивались не в такт музыке, но собственным стремлениям. Она подалась ещё чуточку ближе, прижимаясь к нему своим бёдрами. — Хочешь поцеловать меня снова? Хриплое «да» сорвалось с его губ, а затем он потянулся к ней первым. Ещё один поцелуй, теперь погорячее. Но и он кончился. Почти одновременно с музыкой. — Пойдем со мной, Стенли, — проговорила она, нехотя отстраняясь от мужчины. Дразня. Играя. Он выпустил её из своих рук без возражений. Ещё не зная, что мог бы не выпускать, не умея ещё быть главным. Следуя за ней. Взять с собой плащ, чтобы не искать завтра. Убрать пластинку. Она держит его за руку, ведя за собой. Наверх, в спальню. Тени пляшут на стенах, странные тени. Маленькая её, большая его. И ещё, кажется, чья-то третья. Странная тень, которой здесь быть не должно, которой здесь самое место. Тень, которая здесь живёт уже много десятилетий. Тень, которую они оставляют в коридоре, не пуская за собой в спальню. Он снимает пиджак, убирая тот в шкаф. Повинуясь её тихому «садись», мужчина садится на край кровати. Женщина снимает свою рубашку, стягивая её через голову. Остается только в туфлях, да подвеска, подаренная Стенли, висит на шее. — Это, я, пожалуй, сниму, — произносит она, расстегивая застежку и кладя украшение на маленький столик рядом с кроватью. Женщина подходит к мужчине, берёт его голову в свои руки, заставляя смотреть на себя. До этого он не решался смотреть на неё обнаженную. На её тело, которое и манило к себе и одновременно чем-то пугало… своей непохожестью на него самого. — Ты такой красивый, Стенли, — выдохнула она и снова поцеловала. Кладя руки мужчины себе на задницу. Повинуясь разгорающемуся внутри него огню, Стенли сжал упругие ягодицы. — И представить себе не можешь, насколько ты красив. Она принялась расстегивать пуговицы на его рубашке, вызволяя из плена рыжие завитки на груди. Сняла подтяжки, стала гладить широкие плечи, сначала через ткань, а затем и касаясь кожи. Целуя. Облизывая языком. Вдыхая его запах, аромат мужчины, аромат дикого зверя, не прирученного, но вскоре разбуженного красавицей. Затем она чуть отстраняется от него. Берёт его ладони в свои руки, целует, палец за пальцем, проводит кончиком языка по костяшкам. И кладет ладонь мужчины себе на грудь. Ещё одно новое для него ощущение: мягкие бугорки под его ладонями. Он слышит, чувствует, как бьётся её сердце. Он легонько сжимает её грудь, повинуясь возникшему в нём самом желанию сделать это и её тихому, произнесённому на выдохе «сожми». — А теперь — поцелуй их, — произносит она, повелевая, легонько, но настойчиво прижимая его голову к себе. Короткие жесткие волоски на его бороде слегка щекочут, вызывая на лице женщины улыбку, через пару секунд она привыкает к этому ощущению, и смеяться больше не хочется. Неумело, но очень стараясь, он касается губами одной груди, постепенно входя во вкус, задевает сосок, а рукой сжимает другую. — Можешь укусить, — выдыхает она, когда губы мужчины касаются соска и начинают легонько сосать. И быстро добавляет, спохватившись. — Только не очень сильно. Не хватало ещё, чтобы он прокусил до крови! Он прихватывает сосок губами, аккуратно, совсем чуть-чуть. Она легонько стонет, одной рукой ероша его волосы, другой, гладя его руку, ту, что сжимает её грудь, направляя её по своему телу, вниз. Она легонько отстраняет его от себя, замечает тень лёгкого недоумения во взгляде. Одобрительно улыбается и коротко целует. — Rhywbeth o'i le? Что-то не так? — спрашивает он. Умиление расцветает у неё в груди тёплым чувством. В самом деле, ребёнок в теле взрослого. Наивный и милый. И она постарается не испортить его… На языке так и вертятся всякие пошлости и непристойности. «Вставь мне хорошенько». И это ещё самое целомудренно безобидное. Но она сдерживает себя. В первый раз надо постараться быть нежной, не испугать чрезмерной страстью и не измазать в грязи… Может быть позже. — Всё — идеально, — отвечает она, направляя его руку всё ниже. Кладя, наконец, его горячую ладонь себе между ног. Двигая легонько туда-сюда, вперёд-назад, не убирая своих пальцев с его, направляя, показывая, как надо. Раздвигает в стороны пухлые складки, погружая пальцы Стенли глубже. Он начинает перебирать внутренние складочки, скользя по ним, неумело, неуклюже сначала, но постепенно угадывая, что ей нравится. — Gwlyb, мокро, — произносит он. — Гвл… — это валлийское слово ей решительно не удается произнести. — Мокро, мокро. Очень хорошо. Горячие пальцы задевают клитор, основание. Поднимаются выше, находят, кажется, вовсе не ища, совершенно естественно, по наитию ту самую, волшебную точку, прикосновение к которой сводит женщину с ума. — Вот здесь, да, — она легонько подмахивает бедрами, подаваясь навстречу ласкающим её пальцам. Своими касаясь своей груди, чуть вдавливая соски внутрь. В голосе её звучит нетерпение. — Сильнее, Стенли, сильнее. Он старается, ускоряя темп. Он пробует по-разному — из стороны в сторону, по кругу, нажимает сильнее на точку, резче. Где-то внутри него самого возникает странное, необъяснимое желание, сделать ей больно. Его взгляд темнеет. Требовательное «ещё!» слетает с её губ. А затем уже мягче, с нотками мольбы «пожалуйста, Стенли!». Умоляющая Роза нравится ему больше. Пальцы скользят ниже, нащупывая место, откуда вытекает влага, касаются узкого входа. Указательный проникает внутрь, в узкую щелочку, ласкает теперь и внутри. Большой остаётся на клиторе, неспешно, нежно поглаживая. — Ещё один пальчик, Стенли, пожалуйста! — умоляет она, нетерпеливо насаживаясь на ладонь. О! Как же ей хочется большего! Средний палец мужчины составляет компанию указательному. Теперь их два у неё внутри. И это очень-очень приятно. Он дразнит её, сам ещё толком не зная, что это только игра. Догадываясь, находя у себя внутри это спрятанное в самых потаённых глубинах сознания память из прошлого человечества. Память сотен мужчин до него, точно также обнимающих женщину, распаляющих её, проверяющих на готовность. Древняя, тёмная память, доисторическая. Память тела, пожар в крови. Пальцы, сведённые вместе, рвано двигаются внутри. Вставить третий она не просит. У неё чуть подгибаются колени, и руками она опирается на плечи Стенли, чтобы удержать равновесие. Пальцы выскальзывают наружу. — Не надо, — произносит она, предотвращая попытку снова вставить те внутрь. — Снаружи, Стенли. Мокрые пальцы послушно гладят снаружи, увлечённо исследуя мягкие, податливые складки. Ищут и снова находят уязвимую, особо чувствительную точку и уделяют ей всё своё внимание. Терзают без пощады и милости, нажимая сначала обманчиво мягко, почти аккуратно. Обводят вокруг, с каждой секундой сужая круги, двигаясь резче, настойчивее. Так, как ей нравится. Её персональная вселенная сжимается до размеров одной маленькой жемчужины, спрятанной в ракушку, створки которой сейчас раскрыты. Вселенная маленькая-маленькая, горячая-горячая. Ничего не существует больше для неё. Только точка — начало и конец бытия — и пальцы Стенли, вдыхающие в неё жизнь, убивающие её. Приносящие в жертву, воскрешающие. — Mwy! Ещё! — требует она, просит, умоляет. У неё никак не получается поймать вечность, а ей так хочется этого. Дёрнуть смерть за усы. Ласки сводят с ума, заставляя дрожать. Она напрягает мышцы внизу живота; обнимает мужчину. — Пожалуйста, Стенли! Ритм снова меняется. Ещё быстрее, хотя казалось бы быстрее, уже невозможно. Его пальцы оказываются на удивление ловкими и проворными. Быстро-быстро он теребит её клитор, чувствуя тяжелеющее дыхание женщины на своём плече. Слыша её голос. Чувствуя как тесно ему в брюках. Уже давно. — Почти… почти… — отрывисто выдыхает она, постанывая. Наконец, вздрагивая непроизвольно, будто её ударило током, откуда-то изнутри. Любовь — нервная реакция клеток тела… — Только не останавливайся, Стенли, — умоляет она, и он продолжает гладить её дрожащую плоть. Нервная дрожь продолжает бить её тело еще некоторое время, затем постепенно отпускает. Роза выдыхает его имя. Стенли. Берёт мокрые пальцы в свой рот, облизывает, ощущая собственный вкус. «Похотливая сучка…», — так и не произносит она вслух, прикрывает глаза на секунду, переводя дух. Кладёт свою руку на брюки, чувствуя его твёрдый как камень член. Расстегивает пуговицу, молнию. Забирается под ткань и касается мужчины. Стенли нервно вздрагивает. Ой-ой. — Не бойся, Стенли, — тихо произносит она, целуя мужчину в губы. Свободной рукой перебирает волосы у него на затылке. — Всё будет хорошо. Очень-очень хорошо. Он ей верит. Женские пальчики снова прикасаются к возбуждённому члену, ласково проходясь по стволу. Вверх-вниз. Медленно, большим пальцем гладя головку. Снова возвращаются к основанию, вокруг которого буйно растут рыжие жёсткие волосы. Сжимает корень, наблюдая за реакцией. Тщательно мониторя. Стенли нравится, дыхание мужчины тяжелеет. Ей даже интересно, насколько его хватит… в первый раз. Впрочем, слишком сильно стараться сейчас не надо. И потому она не берёт его член в рот, хотя ей этого очень хочется. Боясь, что от столь сильного и нового для себя ощущения он очень быстро кончит. А этого допустить она не может. Ей хочется ощутить его внутри себя. Не пальцы, которые лишь раздразнили, но большой, горячий и твёрдый член. — Сними брюки, пожалуйста, — просит она, выпуская член мужчины из рук. Стенли разочарованно выдыхает. Но делает, как она просит. Она жадно смотрит на него, большого и обнажённого. Рыжего. Вопреки расхожему мнению, он не подходит под определение «большой шкаф с маленьким ключиком». Ключ что надо. Можно сказать, ключище! Роза подходит к мужчине, прижимаясь всем телом. С удовольствием чувствуя, как его губы скользят по её плечам, как большие ладони гладят по телу, уже жадно, нетерпеливо. — Сейчас, мой хороший, сейчас, — шепчет она, и сама, сгорая от нетерпения. Примеряя на себя обычно не свойственную ей роль руководителя. Обычно ведомая — она. Но сегодня особый случай. Сегодня её роль быть проводником в мир любви… — Ложись. Он ложится на кровать, убирая в сторону покрывало. Большой, терпеливо ждущий, не смотря на проснувшееся в нём желание, неимоверно сильное. Поцелуй. Ещё один. Она скользит по его телу, вниз. Целует низ живота. Садится на него сверху, придерживая член рукой, головкой касаясь влажного клитора. Головокружительное ощущение. Направляет его глубже, приставляя к горячей, мокрой щелке, медленно насаживая себя на него. Его руки оказываются на её бедрах, сжимают. Она двигается не спеша, с каждым новым толчком вбирая в себя его чуточку больше, чуточку глубже, доходя наконец до того, чтобы член полностью скрылся внутри. И снова вышел наружу, не весь, не до конца. А потом снова внутри. Внутри, где так хорошо, где снова узко, но не так, как в брюках. В ней приятно, невыносимо приятно и сладко. Тесно, прекрасно. И очень горячо. Она чуточку ускоряет темп. У обоих тяжелеет дыхание. Он видит, как колышутся её груди с острыми треугольниками розовых сосков. Пальцы сплетаются вместе. Ещё быстрее, ещё резче. Толчками он изливается в неё, перешагнув за грань. Очень-очень хорошо. Ослепительно ярко. Невероятно приятно. Теперь она заставляет его дрожать. Он крепко-крепко сжимает её бедра, а затем привлекает к себе. Откуда-то накатывает волна невыносимой нежности. Благодарности. Когда он выпускает её из рук, она ненадолго исчезает в ванной, возвращаясь оттуда с чуть влажным полотенцем, бережно вытирая мужчину. Затем ложится рядом с ним. Они смотрят друг другу в глаза. Он перебирает её волосы, тёмные, спутавшиеся завитки, кончики которых едва-едва доходят до плеч. Пропускает прядь через пальцы. Какое-то время они просто лежат рядом. Роза натягивает на них потерявшееся где-то в изножье кровати покрывало. На столике рядом с кроватью стоит так и не погашенная лампа. Замысловатые тени танцевали на стенах, повторяя причудливый танец любовников, а теперь тоже затихли, успокоившись на какое-то время. Никем не замеченная третья тень тоже где-то здесь, проскользнувшая в замочную скважину. — Rwyf am i garu i chi unwaith eto, Роза. Я хочу любить тебя снова, Роза, — произносит он. — Хорошо, — она улыбается. — Я тоже хочу тебя, Стенли. Но сначала ты должен сделать меня… gwlyb. Мокрой. Он с готовностью кладёт ладонь на промежность женщины. Но она останавливает его. — Нет, не так. Поцелуй меня там, — она не отводит взгляда от его глаз. И видит тех порочных демонов похоти, что живут в, казалось бы, тихом омуте его голубых глаз. Демоны, которых она разбудила, вдохнула в них жизнь. Этих она ни капельки не боится, с этими она хорошо знакома, с этими она ладит, этих она обожает. И они отвечают ей взаимностью. Она ложится на спину, широко раздвигая в стороны стройные длинные ноги, чуть сгибая в коленях. Он устраивается у неё между ног, бросив жадный взгляд на раскинувшуюся перед ним женщину. — Rydych yn hardd iawn. Ты очень красивая, — хриплым голосом замечает он, любуясь. Роза забирается чуть повыше, подкладывая под спину подушки. Стенли привлекает её себе, проводя ладонями по бедрам, с внешней, а потом с внутренней стороны. Касается языком складок, сначала внешних, более пухлых, а затем и внутренних, тонких, но более чувствительных. Проводит языком по ним языком, снизу вверх, сверху вниз. Медленно, пробуя её на вкус, вдыхая аромат женщины, необыкновенно нежный. Пускает в ход губы, плотнее прижимаясь к женщине. — О, Стенли! — выдыхает она, подаваясь бедрами навстречу. Неспешно он исследует её, языком и губами лаская возбужденную, влажную плоть. Проникает глубже, касаясь устья входа. — Вот здесь, да! — восклицает она, сходя с ума от переполняющих её ощущений. Кончик языка проходится по входу, неглубоко ныряет внутрь. Выбирается наружу и снова поднимается вверх. Ласкает внутренние створки больших половых губ, уделяет внимание малым. Карабкается вверх, касается основания клитора, а затем и самого бугорка. Целует его, обводит языком, касается губами. Тихие, пока ещё, постанывания доносятся до слуха мужчины. Пальцы женщины, ласкают его уши, очерчивая контуры, касаются мочек. Она плавно тянет его вверх, давая понять, что она теперь достаточно мягкая. Взгляды их встречаются, она целует его в губы, даёт волю языку, встречаясь с его, переплетаясь. — Стенли, я буду кричать, очень громко, — шепчет она в ухо мужчине, легонько прижимая подбородком к своему плечу. — Но ты не бойся. Это значит, что мне очень-очень хорошо и нравится, что ты делаешь со мной. Она берёт член в свою руку, направляя мужчину в себя. Вовремя ловко убирает, чтобы он не раздавил ей пальцы. Она чувствует его на себе, тяжелое, большое тело, которым он прижимается к ней снаружи. Чувствует внутри. Он начинает медленно, как и она в прошлый раз. Постепенно входить внутрь. Помещаясь во всю длину гораздо раньше, чем когда она была сверху. Она обвивает его ногами, скрещивая их у себя за спиной, позволяя ему вставить чуть глубже. Она стонет, сначала тихо, а затем всё громче. Он двигается резче, грубее с каждым толчком наращивая темп. Он слишком большой для неё, такой маленькой, такой узкой. Но всё же помещается внутри, двигаясь внутри, настойчиво, сильно толкаясь внутрь. Его животный хрип смешивается с её криками. Она хочет ещё, ещё и ещё. И он даёт ей больше, ввинчиваясь, вдалбливаясь внутрь, глубже и глубже. Она подаётся ему навстречу, подстраиваясь под заданный им ритм, его руки сжимают её ягодицы. Она выпускает его из своего захвата, и он складывает её почти пополам. В этот раз его хватает на большее время. Но и оно истекает. Вытекает из него, вливаясь в неё. *** Чёрная ночь за окном. И дождь, который не прекращается и на следующий день. Когда Роза просыпается, Стенли рядом уже нет. Измятые простыни, испачканные в некоторых местах следами прошлой ночи, следами страсти. Проклятый дождь не перестаёт, кажется, ни на секунду. Барабанит в стекло. За окном Роза видит Стенли. Мужчина вытягивает из не достроенного колодца очередную порцию земли. Она невольно любуется им, мужчиной, что занят физическим трудом. Таких работяг и трудяг ей давно не встречалось. Если подумать, то такого простого и незамысловатого никогда у неё и не бело раньше. Так что можно считать, что в каком-то смысле Стенли и её собственный первый раз. Она принимает ванну. Надевает синее платье и подвеску, туфли. Чёрные, давая сегодня отдых красным. Спускается вниз, бродить по пустому старому дому ей всё же не хочется. Вроде и заманчиво, но всё же не стоит. Мало ли какие секреты таятся в тёмных углах, а уже о том, чтобы подняться на чердак и речи быть не может. Она заходит в кухню. Одежда её давно высохла, она снимает костюм с сушилки-вешалки и уносит его в спальню, аккуратно складывает, убирая в сумку. Возвращается на кухню. Ставит чайник, успевший остыть после того, как с утра его ставил Стенли. Интересно, как давно он проснулся? И сколько сейчас времени. Она оглядывается по сторонам, но не находит нигде часов. Ну и ладно. В глубине души ей совсем не хочется знать, сколько сейчас времени или какой сейчас день недели. Можно, конечно, посмотреть и то и другое в мобильном, но ей откровенно лень. В очень странный мир она попала. И ей хочется остаться в нём ещё… некоторое время. Кипит чайник. В одной из баночек она находит растворимый кофе, в другой — сахар. Наливает себя в чашку кипяток, предварительно положив одну ложку кофе и две сахара, помешивает. Было бы не плохо что-нибудь съесть, но хозяйничать на чужой кухне она не решается. К счастью, через пару минут приходит Стенли. — Хочешь есть? — спрашивает он. — Да, — отвечает она с улыбкой. На завтрак два сваренных яйца. Он сидит рядом, но сам не ест, позавтракав раньше. А обедать ещё рано. Обычно она не очень любить есть в обществе мужчины, который ей нравится. Обычно ей хочется съесть мужчину в таких случаях. И обычно она не любит, когда кто-то смотрит, как она есть. Но сейчас её это не беспокоит. Не эротично, а вполне обычно она ест вареные яйца. Стенли смотрит на неё, не влюбленными глазами, но и не застенчиво, как то было в самом начале. В самом деле, стесняться чего-либо после вчерашнего нечего. — Спасибо, очень вкусно, Стенли, — благодарит она, легонько потрепав его по щеке. Он накрывает её руку своей, смотрит в глаза женщине. Подносит её ладонь к губам, целует каждый пальчик, коротко и легко, невесомо, больше обжигая своим дыханием, нежели целуя. В попытке согреть холодные пальцы. — Такие холодные, — произносит мужчина. — Ночью были теплее. — Они всегда так. Ледышки днём, огненные ночью, если есть кому согреть. В голубых глазах на секунду появляется лёд. Есть кому согреть. Значит, есть и другие. Там, в большом мире. Но пока она здесь, пока она принадлежит ему. Взгляд его теплеет. Пока не закончится дождь. Он убирает со стола посуду: маленькую тарелочку с яичной скорлупой, чашку с недопитым кофе. — Допьёшь потом, — произносит он. Хрипло, властно. Совсем непохоже на обычного Стенли. — Допью потом, — соглашается она, подходя к мужчине, обнимая. — Пойдем наверх? Но идти наверх он не собирается, жадно, нетерпеливо задирая вверх синюю, плотную ткань платья. Усаживает женщину на стол. — Не развалится? — спрашивает она, плотнее обхватывая шею мужчины, обеспокоенная крепостью конструкции. — Крепкий, выдержит, — уверяет её он. Вообще же проблем могли доставить колготки, но вместо них на ней сейчас чулки и пояс. Она планировала не только работать, но и немного развлечься после. Он запускает пальцы под юбку, гладя женщину сначала сквозь кружево трусиков, а затем убирая ткань чуть в сторону. Gwlyb. Мокрая. Слово, валлийское звучание которого ещё долго будет жить в её памяти. — Хочу поцеловать тебя, — произносит она. Он ищет ртом её рот. Целует, а потом, когда поцелуй заканчивается, она поясняет. — Не так, хочу поцеловать… В голове крутятся разные варианты. Член. Младшего брата. Старшего брата. Нет, только не брата, ни в коем случае! Друга. Ничего не подходит, поэтому она просто кладёт ладонь на брюки, гладит вверх-вниз. Смотрит на Стенли. — Можно? — спрашивает она разрешения. — Gellir. Можно, — разрешает он. Она расстегивает ширинку, касается губами уже не вялого, но ещё и не достаточно твёрдого члена. Это она сейчас быстро исправит. Сказать по правде больше всего она любит именно минет. Просто обожает сосать, облизывать, принимать глубоко в глотку. Держать член в своих руках, целовать яички, брать их в рот, перебирать пальцами. Иногда приходится правда выплёвывать жесткие короткие волоски, но это ничего. Гладко выбритых она не любит, предпочитая исключительно волосатых. По крайней мере, здесь, внизу. Черепушка вполне себе может быть лысой, хоть полностью. — Rwyf am i fewnosod i chi. Хочу тебе вставить, — робость мужчины исчезает. И ей становится чуточку грустно. Но всего на секунду. Мимолётное сожаление растворяется без следа. Она выпускает член изо рта. Мужчина снова усаживает её на стол, коленом разводя ноги в стороны. Роза расстегивает пуговицы на платье, Стенли стягивает ткань с её плеч, спускает бретельки бюстгальтера. Она заводит руки за спину, расстегивая застежку, он спускает кружева вниз, освобождая из плена грудь. Придвигает женщину к себе, исполняя своё, да и её тоже, желание. Беря очень быстрый темп с самого начала, вставляя сразу во всю длину. Прижимая к себе её левую ногу, закинув к себе на плечо. — Стенли! — имя превращается в стон, а затем в крик. Она обнимает его, прижимаясь всем телом. Отчаянно желая коснуться его кожи, но мешает не снятая одежда. Очень быстро им обоим становится невыносимо жарко, проступает пот. Всё длится… Времени нет, время исчезает. Есть только резкие, грубые движения навстречу друг другу. И ещё стол, крепкий, выдерживающий их вес и своё применение не по назначению. — Ляг на спину, — не очень разборчиво хрипит он, но она его понимает. Он выпускает её из рук, не переставая трахать. С очередным движением подтягивает к себе бедра женщины, ещё ближе, ещё резче вставляя. Теперь наблюдая, как при каждом движении колышется её груди, одну из которых он сжимает ладонью, крепко, сильно, почти делая больно. Скользкая, мягкая, она сжимает его внутри, доставляя ещё больше удовольствия. Она стонет, кричит и ему нравится слышать её голос. Она кладёт пальцы на его ладонь, сжимающую её грудь, другой хочет коснуться своего клитора, но для этого он взял слишком быстрый темп. Он хватает её руку, потянувшуюся вниз, и отводит в сторону. Ему не хочется замедляться, хочется двигаться в ней ещё быстрее, ещё резче и глубже. Потом, он будет ласкать её там, потом. Обязательно. Не высказанное вслух обещание, но она каким-то образом распознаёт его, и кладет свободную руку поверх ладони Стенли, лежащей на её бедре. Время… заканчивается. Мужчина кончает. Ярко, сладко. Бурно. Долго. Наваливается сверху на женщину, вымотанный этой бешеной скачкой. Она гладит его по голове, устраивая ту на своей груди. Целует мужчину в висок. Они лежат так немного, а потом начинают приводить себя в порядок. — Время принять ванну, — произносит она. *** Стенли сидит в ванной, кажется слишком маленькой для него. Но ванна тоже не промах, справляется с возложенной на неё миссией также хорошо, как и стол чуть ранее. Ванна вмещает их после обоих вместе. А пока Роза поливает мужчину из кувшина, смывая мыльную пену с тела. Ласково проводит по коротким рыжим волосам, влажным и потому чуть вьющимся. Гладит мочалкой широкую спину. Она неизбежно промокнет и поэтому она не надевает на себя ничего, кроме туфель, снимая и их, когда Стенли решает утянуть её с собой в воду. Большие ладони мужчины лежат на груди женщины, гладят, легонько задевая затвердевшие соски. — Спой мне песенку, Стенли, — просит женщина. — Хочу услышать твой голос. Не сразу, он исполняет это её желание, начиная напевать старую валлийскую песенку. Ей решительно ничего не понятно, но его глубокий, чистый голос так приятно слушать, что и содержания песни она не хочет знать, подозревая, что он поёт о чем-то прекрасном, но грустном. Пару строчек, он всё же поёт на английском, так, чтобы она поняла. Цветочки, цветочки. Другие мужчины на тебя не смотрят, и поэтому я тебя больше не люблю. Цветочки цветут, цветочки цветут. Непрошенная гостья — одинокая слеза — катится по её щеке. Когда-то она уже слышала эту песенку. И тогда всё закончилось… и тогда всё закончилось. Мужчина, которого она любила, перестал любить её. — Blodau, blodau, — повторила она валлийское слово, прикрывая глаза, заставляя себя сейчас не думать о прошлом. Она сосредоточивается на настоящем, откидывая назад голову, на плечо Стенли. — Цветочки, цветочки… Наконец, пытка заканчивается, Стенли умолкает. — A ydych yn drist, — произносит он через пару мгновений, чувствуя перемену в её настроении. Не вопрос, а утверждение. — Тебе грустно. — Да, — соглашается она, тяжело вздыхая, удобнее устраиваясь в его объятиях. — Сделай меня снова весёлой, Стенли. Пока вода не остыла. Она коротко смеётся, и хохот прогоняет прочь все печали. Она не будет думать о том, другом, сейчас. В настоящем лежа в ванной вместе со Стенли. Такой большой и горячий. Рыжий. А ведь у неё никогда раньше не было рыжих… Одна рука мужчины остаётся на левой груди женщины, другая — опускается ниже и теперь гладит её живот, кругами, с каждым оборотом спускаясь на несколько миллиметром вниз. Нарочито медленно, наконец, добираясь до гладко выбритого лобка. Пальцы мужчины — указательный и средний — ложатся на складки больших половых губ и начинают медленно гладить их, при каждом движении большим пальцем задевая внутреннюю сторону бедёр. Вниз. Вниз. Вниз. В ограниченном пространстве ванны ножки широко не разведёшь и поэтому она делает прямо противоположное: сводит их вместе, поймав руку Стенли в ловушку, оставляя совсем чуть-чуть места для манёвра. Губы мужчины скользят по её шее, касаются уха, посасывают мочку. А пальцы продолжают ласкать внизу, проникая чуть глубже, разводя внешние складочки в стороны, касаясь тех, что внутри. Шелковистая влага окружена водой. Странное ощущение. Приятное. Маленькие волны разбегаются в стороны, словно зеркало, отражая движения пальцев мужчины. Всплеск, брызги летят на пол. Мужчина разводит ноги женщины в стороны, кладя колени на бортики ванной. — Beth mae'r enw yn ei olygu? Cododd arogleuon fel rhosyn, hyd yn oed os byddwch yn ffonio ei fod yn codi, hyd yn oed os nad ydych yn, — сказал мужчина. Волшебное заклинание, в самом деле. Рука, держащая до этого грудь, тоже опускается ниже, пальцы ложатся на лобок, чуть тянут вверх, будто вытягивая плотные складки, сводя их вместе, в желании отделить влагу женщины от воды в ванной. Пальцы другой руки — вклиниваются между, настойчиво нажимают, ища заветную точку. Находят, и теперь кружат вокруг, задевая её, давая, сильно. — Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет. Горячий шёпот вместе с настойчивыми, уверенными ласками, творит чудеса, сосредотачивая все чувства, мысли, желания Розы в одном единственном месте. В двух, если быть точной. Горящая огнём головка клитора, которую так сладко мучают подушечки пальцев Стенли. И узкая щелочка ниже, в которую так хочется, чтобы он вставил свой большой, твердый как камень, член. Хочется, чтобы он вошёл в неё. Он становится нетерпеливым, движения его пальцев — резче. Рваный, нервный, ритм. И её терпение на исходе тоже. Она ерзает бедрами, напрягая мышцы, чтобы острее чувствовать финальную волну, которая вот-вот должна появиться, совсем скоро, ещё чуть-чуть. Она дрожит. Но это пока ещё контролируемая ею дрожь, подвластная ей, а не бешеная, натуральная реакция оргазма. — Yr wyf am y presennol. Хочу настоящее, — его не обманешь. Злое «тогда старайся лучше» застревает на её устах, так и не слетев с них. Она не хочет его обижать, не хочет ранить его чуткую душу, не огрубевшую в этих диких местах. Здесь нет людей, нет никого, кто мог бы причинить ему боль, кроме неё. Мягкое, нежное сердце бьется в груди у доброго великана. И она не желает превращать его в монстра: чёрствого и циничного. Таких в её жизни было слишком много. И будут ещё, это уж точно. — Стенли, — она выдыхает его имя. Просит. — Пожалуйста, Стенли. И он продолжает, точно зная, что ей сейчас нужно. Снова начинает петь какую-то песенку и снова на валлийском. На самом деле, это даже не песенка, а так, детская считалочка. Раз, два, три, четыре пять, зайчик вышел погулять… Грустная истории, на самом-то деле, в которой есть ещё охотник, этого самого зайца пристреливший насмерть. Эту историю Стенли с валлийского не переводит, догадываясь, что Розе просто нравится слышать его голос, произносящий такие непонятные, такие странные, загадочные и притягательные для неё слова. Она тихонько постанывает, хватая ртом воздух. История про зайчика, кроме всего прочего, помогает Стенли сдерживать собственное возбуждение. Он-то смысл слов знает. Детский стишок как нельзя лучше подходит для того, чтобы оставаться пассивным, давая волю и полную свободу действия разве что собственным пальцам. Он находит нужный ритм, позволяющий Розе кончить. Теперь её дрожь настоящая, не поддельная. Он продолжает теребить точку, в которой эта дрожь начинается, заставляя её балансировать на тоненькой, но очень острой грани между наслаждением и болью, переплетающимися, переходящими одно в другое. — Я чувствую! Чувствую, Стенли! — кричит она. И теперь он ей верит. Она затихает, и он ощущает ту лёгкость, которая появляется в её теле, будто она его собственная. Пальцы соскальзывают с клитора, отпуская. Он накрывает её промежность ладонью, улавливая остатки пульсаций, словно эхо. Отголоски, сладкое послевкусие. Роза блаженно улыбается. — Спасибо, — голос её тоже чуть дрожит. — Diolch. Так будет по-валлийски, — произносит Стенли. И Роза повторяет это слово, немного не правильно, но ему всё равно приятно слушать из её уст эту благодарность на своём родном языке. Зайчик пристрелен. Можно продолжать охоту. Стенли поворачивает Розу лицом к себе, видит её блаженное выражение и чувствует счастье, прижимая женщину к своей груди. Она такая маленькая, такая хрупкая, и её так легко сломать. Он хочет сберечь её, украсть у всего остального мира. Оставить себе, не отпускать. Время ещё есть. За окном, как и прежде, идёт дождь — его союзник. Её тонкие пальчики теперь касаются его члена, водя вверх-вниз по стволу. Она лукаво смотрит на мужчину, в зелёных глазах снова разгорается пламя. Она хочет его отблагодарить. Он встает, увлекает и Розу за собой вверх, вода стекает по их обнажённым телам. Целует, запуская руки в её спутанные, мокрые волосы. Теперь её очередь воплощать в жизнь желания Стенли. Она не выпускает его члена из своей ладони, тот постепенно становится достаточно плотным, твёрдым. Мужчина берёт женщину на руки, её колени на его локтях. Роза обнимает Стенли за шею, крепко держится, боясь упасть. Глупый страх, в самом деле, вон какое у него большое, сильное и крепкое тело. — Peidiwch â bod ofn. Yr wyf yn got chi. Не бойся, я тебя держу, — сказал мужчина, заметив этот промелькнувший в её глазах страх. Она улыбается в ответ, теперь ей совсем не страшно. Он крепко держит её за бедра, широко расставив пальцы, насаживая её на свой член. Ей стоны смешиваются с его тяжёлым дыханием и чпокающими звуками между телами. — Так хорошо, Стенли! — восклицает она. Мужчина целует её грудь, не переставая двигаться. Хотя это уже скорее она скачет на нём, плотно обхватив коленями. Он легонько ударяет её по заднице. Ощущение умения летать приходит во сне. Но иногда случается и наяву. В каждом движении скользит нагретая до предела нежность. В каждом стоне — признание. Кажется, даже в любви. Древний, старый мир, в котором ничего-ничего никогда-никогда не меняется. Два тела, сплавленные в одно страстью. Так было всегда и так будет всегда. Идёт там дождь за окном или же уже прекратился: нет абсолютно никакой разницы. Есть только её горячая глубина, из которой происходит всё сущее. Есть только его желание вернуться в эту изначальную темноту, рассеянное по всей длине и особенно остро сосредоточенное у основания и на самом кончике. Одно единственное желание: вставить поглубже и посильнее, заставляя её кричать. Заглушая стоны нервными, смазано-рваными поцелуями. На коже проступают капельки пота, вместо стекших на пол капель воды. Кажется, снова придётся принимать ванну. Опять. Точно. В этом доме было когда-то ужасно холодно. В этом доме сейчас очень тепло. Жарко, что в твоей преисподней. Дикие пляски танцуют демоны, ловя кайф в каждом движении, танцуя под музыку переплетённых страстью тел. Стоны, крики, тяжёлое, напряженное желание. Всхлипы. Хрипы. Рычание дикого зверя. Мокро. Влажно. Горячо. Выстрел. Он кончает внутрь. *** На ужин были остатки вчерашнего кролика. Вечер наступил неожиданно быстро. После умопомрачительного секса на весу, они снова забрались в ванну, предварительно слив старую, грязную воду и наполнив её чистой. Затем перебрались в спальню, забравшись под одеяло. И уснули, утомлённые горячими ласками, измотавшими их обоих. Роза проснулась второй, когда Стенли уже не было. Потянулась, невольно посмотрев за окно. Темно. Вечер. Или быть может уже и ночь. Время окончательно потеряло свою ценность. Деление на секунды, минуты и часы потеряло весь смысл. Осталось по большому счету только два понятия — светло или темно — если не считать пограничных оттенков, переходов и переливов. Сумерки. Рассвет и закат, в очередной раз пропущенные Розой. На пороге спальни стоял Стенли, дожидаясь, пока она обратит на него внимание. — Я сейчас умру с голоду, Стенли. Покорми меня чем-нибудь, пожалуйста, — попросила она. До невозможности простая и не романтичная просьба. — Ужин почти готов, — сказал мужчина. — Ждёт тебя внизу. — Это отличная новость! На кровати рядом с Розой лежало зелёное вечернее платье. — Os gwelwch yn dda yn ei roi ar. Mae'n cyd-fynd eich llygaid. Надень, пожалуйста. Оно подходит к твоим глазам. — Если ты этого хочешь, Стенли, — мягко сказала она. — Ie, wyf yn ei wneud. Да. Хочу. — Хорошо. Он спускается вниз, давая ей время привести себя в порядок. Надеть платье, подвеску, туфли. Расчесать волосы. Ей совершенно не хочется краситься, и она не заставляет себя это делать, ведь она нравится Стенли своей естественной красотой. С бледными, чуть тронутыми розовым цветом, губами. Ресницами, которые всегда кажутся чуть длиннее, чем они есть на самом деле, если пройтись по ним тушью. Она разве что причёсывает брови, слегка поправляя форму. Спускается вниз, где её уже ждёт Стенли, накрывший на стол. Они доедают вчерашнего кролика, который кажется Розе ещё вкуснее, чем накануне. Выпивают каждый по стаканчику виски. Стенли ставит пластинку, заранее принеся в комнату граммофон. — Dawns gyda mi, Роза. Потанцуй со мной, Роза. Это даже переводить не надо. Он приглашает её на танец. И она с радостью соглашается. Сегодняшний танец ничуть не похож на вчерашний, хотя музыка всё та же. Сегодня они действительно танцуют, не прижимаясь друг к другу, как накануне, опалённые отчаянием страсти. Руки Стенли держит на талии женщины, не опуская их на бёдра. Сегодня они танцуют, скромно, наслаждаясь в первую очередь музыкой. Но есть что-то особенно эротичное в том, чтобы не прижиматься друг к другу вплотную. Сосредоточиться на танцевальных пассажах, на правильных движениях. Это игра, в которой касаться можно, но не слишком горячо и сильно. Огоньки пламени пока под контролем. Танец даётся Стенли куда лучше, чем Розе. Он уверенно, плавно ведёт её сквозь музыку. Она снимает туфли, чтобы ненароком не проткнуть его ногу длинной острой шпилькой. Она танцует босиком, привстав на цыпочках. Она похожая сейчас на фею, дриаду, богиню лесов и полей, эльфийку. Для полного сходства не хватает разве что заострённых ушей. Gwragedd Annwn. Озерная дева. Cyhyraeth. Дух смерти. Она что-то знает об этом всём, что происходит сейчас с ней на самом деле. Это знание живёт глубоко внутри её памяти. Детские сказки, древние мифы. Современная интерпретация и того и другого. Её собственная мифология, которая наслаивается на всё это. Иллюзии и мечты. Неясные тени. Сны. То, о чём барабанит ей дождь не азбукой Морзе, но на своём собственном, понятном им обоим языке. То, что шепчет ей снег, мягкими, пушистыми хлопьями укрывая землю, приходя на смену каплям дождя в положенное время. То, о чём поёт ветер. Воет, оплакивая потери. Ласково перебирает молодые листочки в разгар весны, радуясь тому новому и прекрасному, что появляется в жизни. Она знает правду. Но предпочитает притвориться, что есть только Стенли. Его чувственный голос, его горячие ладони. Его рыжие волосы по всему телу. А ещё виски полувековой выдержки. Её собственный хохот, разгоняющий всех демонов, все тени, что живут в этом старом, проклятом доме. Сегодня они не смотрят альбом с фотографиями, не читают Библию. Один вечер можно и пропустить, отступив от обычного распорядка. Ничего страшного не случится. А если и да, они знают, как с этим справиться. Он со своими валлийскими «заклинаниями», которыми может стать что угодно, хоть рецепт приготовления пудинга или морковного пирога. Она со своими старыми, живущими в ней фантазиями. А утки уже летят высоко… Летать, так летать. Я им помашу рукой! Они танцуют. Они целуют друг друга. Стенли подхватывает Розу на руки. Она обвивает руками его шею. — Beth ydym yn mynd i'w wneud heddiw? Beth ydych chi eisiau? Что мы будем делать сегодня? Что тебе хочется? — спрашивает он её. — Я хочу целовать тебя… внизу, — отвечает она. Ей нравится это недосказанность, это тайна, что не тайна. Нравится эта скромная, застенчивая нежность. Это робость в самом начале. Он шепчет ей в самое ушко, горячо: — Yr wyf yn awyddus i cusanu chi i lawr y grisiau yn rhy. Pwy fydd y gyntaf? Я тоже хочу целовать тебя внизу. Кто будет первым? Она знает секрет. — У меня есть решение для этой маленькой проблемки, Стенли, — говорит Роза. — Мы сделаем это вместе, одновременно. Они гасят свечи и уходят в спальню. Раздеваются оба, аккуратно вешая одежду в шкаф; мужчина убирает с постели покрывало. А затем начинается магия. Волшебство, для которого не нужны слова. Только желание, одно на двоих. Одно единственное слово она всё-таки произносит. Одновременно. Ar yr un pryd. Он ложится на кровать, она ложится сверху. Взгляды не встречаются, но этого с них на сегодня довольно. Романтическая стадия смотреть друг другу в глаза уже пройдена, настала пара куда более ярких откровений. Как пелось в одной песенке, чем выше любовь, тем ниже поцелуи… Губы женщины касаются члена, ещё мягкого, но это легко исправить, и она обожает решать такие проблемы, ощущая, как с каждым её движением мужчина становится твёрже. И как же хорошо таять, когда он целует её там, внизу, сжимая пальцами бёдра. Заставляя потерять ту грань, что ещё пока отделяет их друг от друга, ощущая переходящее от одного к другому удовольствие. Это воистину магическое чувство сопричастности. Которое становится ещё сильнее, когда оба готовы для большего, для продолжения. Она, истекающая смазкой, нетерпеливо поводящая бедрами, так что ему приходится держать её ещё крепче. Он теперь достаточно твёрдый, готовый разорвать её на части. Тени пляшут на стенах, невольно подглядывая за танцем в постели. Древним. Изначальным. Тени танцуют собственный танец — отражение того, что происходит между мужчиной и женщиной. Она становится на четвереньки, он пристраивается сзади. Сжимает груди женщины, аккурат под размер его ладоней, будто кто специально подобрал именно такой, подходящий. Нетерпеливо трётся членом о промежность женщины, утыкается головкой в клитор, делая ей невероятно приятно, но терпеть дольше — больше сил нет, и он движется глубже, соскальзывая вниз, входя в узкую, скользкую щелочку. Начиная потихоньку, осторожно, ибо он слишком большой для неё, такой маленькой, такой узенькой, жаркой. Загадка природы, как он вообще может в ней поместиться, настоящее чудо. Так ярко, так остро. С каждым движением он проникает глубже, настойчивее, слыша её стоны, упоительно сладкие. К которым добавляется его хрип, животный, идущий из глубины естества. Стоны превращаются в крики, хрип в рык. С каждой секундной он двигается всё быстрее, резке, вставляя теперь уже во всю длину. Всё ближе подбираясь к неизбежной развязке, сладкой, пронзительно острой. Накатившей так предсказуемо и всё же, как никогда неожиданно-приятно для них обоих, сплавив два тела в одно. Это и вправду какая-то магия… Они лежат после, обнявшись, под одеялом, в тщетной попытке остыть. Ведь на самом деле им этого не хочется. Разве что набраться сил для продолжения. Дождь бешено стучит в окна, настойчиво колотит, непрошенным гостем требуя, чтобы его пустили. Гремит гром. Сверкает молния. Но Роза ничуть не боится разгула стихии, прижимаясь к Стенли. Она любит дождь, любит и молнии. Ей нравится это бешенство, этот безумный разгул стихии. Ей хочется, чтобы дождь никогда не заканчивался и тогда она сможет остаться здесь, с ним, навсегда. Свеча гаснет. Тени на стенах умирают. Молния теперь идёт за свет. Всего ничего — одна секунда — но Роза замечает тёмный силуэт в дверях. — Кто здесь? Стенли, ты видел? — она прижимается к мужчине ещё ближе, ища у него защиты. Погоды она не боится, а вот странные тени, с которыми она не знакома, вот это повод для беспокойства. — Не пугайся, это всего лишь Алан. — Алан? Но ты говорил, что твой брат умер… И тут она понимает, что это призрак утонувшего мальчика. Рыжий, в коротких штанишках. Роза натягивает одеяло на голову, к тому же пряча лицо на груди Стенли, находя спасение в рыжих завитках его волос, в его аромате мужчины, пропитанным потом и сексом. — Он не причинит тебе вреда, ведь правда, Алан? — спрашивает Стенли. Не её и в этом-то и проблема! Она чувствует, как Стенли обнимает её, прижимая к себе. Но также чует и холод, знает, что призрак подбирается всё ближе, подходит к кровати, ещё чуть-чуть и коснётся одеяла, срывая эту её защиту. — Нет, Стенли, пожалуйста, пусть он уйдёт, — просит она, не смея поднять глаза на мужчину, ибо ей кажется, что если она посмотрит на него сейчас, то вместо лица увидит череп, кости, а может, что и похуже… Призрак останавливается в нерешительности, кончиками пальцев берёт одеяло и медленно, будто это действия даётся ему с трудом, начинает тянуть на себя. — Он ещё маленький, чтобы смотреть на такое! — бросает Роза, перебирая в уме варианты. Аргумент, который Стенли находит достаточно веским. — Всё, он ушёл, мы снова с тобой одни, — произносит Стенли. И действительно, больше никто и ничто не пытается стянуть одело. Но Розу всё также бьёт мелкая дрожь, она по-прежнему прячет лицо на груди у мужчины, не смея проверить так ли это всё, как он сказал. — Посмотри на меня, Роза. Она отрицательно мотает головой. Ей страшно. Как давно уже не было. — Edrycha arna i, Rhodri, — повторяет он, теперь по-валийски. Заклинание действует. Она робко поднимает глаза и смотрит на Стенли. Видит его лицо, с короткой бородой. Его глаза. Обычно голубые, сейчас они отливают в какую-то морскую глубоководную зелень, что через пару мгновений снова приобретает свой цвет. Рыжие кустистые брови. — Я никогда не причиню тебе вреда, Роза, — произносит он, притягивая женщину к себе. Целуя. И она ему верит. Но всё ещё дрожит. И чтобы согреть, он ложится на неё сверху, накрывая своим большим, горячим телом. *** Утром дождь, наконец, прекращается. Когда Роза просыпается, то Стенли в спальне уже нет. Она поспешно бросается к своему чемоданчику, судорожно роется в вещах, дрожащими пальцами набирает номер. И слышит, наконец голос. Дождь заканчивается, а это значит, что пора уезжать. Завтрак. Кофе. Они не разговаривают со Стенли, но тишина не кажется гнетущей. Только чуть нервной. Раздаётся автомобильный гудок, и Роза забывает о кофе, поспешно выбегает из дома, как была в домашних, не своих, тапочках. Из чёрной, очень крутой машины, выходит мужчина. В чёрном костюме, дымит в ожидании сигаретой. Ловит в распростёртые объятия бегущую к нему женщину в синем платье. — Домарик! — выдыхает она; виснет на шее, приветствуя поцелуем. Наконец-то, спасена. Он отвечает не очень и пылко, не то чтобы он не рад её видеть, просто замечает угрюмый взгляд смотрящего на них исподлобья хозяина дома. — И я тебя рад видеть, но тут у нас с тобой есть зритель, — произнёс Домарик, заставляя Розу обернуться. Стенли держит в руках её вещи: чемодан и маленькую сумочку. Она представляет мужчин друг другу. Стенли — мой спаситель и радушный хозяин, любезно приютивший её на время дождя. Домарик Куинн — мой местный босс. — Приятно познакомится, — Куинн протянул руку, а вот Стенли нет. Два взгляда встретились. Стенли явно не был рад вторжению чужака на свою территорию. Чуя, что сейчас волшебство закончится, и чужак увезёт от него Розу, обратно в большой мир. Куинн руку опустил. — Спасибо, что присмотрели за Розой, она частенько попадает в неприятности. Стенли только кивнул. — Я сейчас вернусь, только переоденусь, и мы поедем, Домарик, — сказала Роза и уже собиралась было скрыться ненадолго в доме, как Стенли произнёс следующее, имея ввиду надетое на ней сейчас платье: — Не нужно, оставь. Это был подарок. Роза улыбнулась и попросила Домарика дать им несколько минут, чтобы попрощаться. Куинн затянулся сигаретой, взял вещи женщины и понёс их к машине; курил, ожидая, когда Роза закончит свои дела здесь. — Я больше не увижу тебя, ведь так? — спросил Стенли, прижимая женщину к себе, не стесняясь теперь и при свете дня проявлять свою страсть к ней, не стесняясь чужака, стоящего у машины. — Я вернусь, обещаю, Стенли. — У меня есть для тебя кое-что, точнее для твоего боса, — с этими словами он достал из кармана пиджака бутылку виски, отдал Розе. Поцелуй. Он не хочет её отпускать, прижимая к себе крепко-крепко. — Тебе обязательно ехать? Останься со мной. — Прости. Но да, у меня есть обязанности, от которых я так просто не могу отказаться. Я должна уехать, но я вернусь. Так скоро, что ты и соскучиться не успеешь. Поцелуй. На этот раз он её отпускает. И долго смотрит вслед — она машет ему сидя на заднем сиденье автомобиля — пока машина не скрывается из виду. — Стенли, значит, — усмехается Домарик. — Я жду её третий день подряд, а она тут развлекается… — Это всё дождь виноват. Этот ваш проклятый местный дождь, из-за которого сначала моя машина вылетела с дороги, кстати, надо вызвать эвакуатор, там что-то ещё от неё оставалось. А потом связь ни черта не работала. — Но ты, я вижу, не скучала. — Что есть, то есть. Надо же мне было чем-то занять всё это время. А сейчас, если ты не возражаешь, я пожалуй, вздремну. Ужасно хочется спать. — Спи, что уж теперь… — Домарик коротко обернулся, глядя на поджавшую под себя ноги женщину на заднем сиденье, а затем снова обратил всё своё внимание на дорогу. В самом деле, ещё не хватало сейчас попасть в аварию. *** Маленький провинциальный городок, но всё же цивилизация. Гостиничный номер. Тропический душ, горячими струями смывающий с тела эти несколько странных дней и не менее странных ночей. Приятных, но от этого не менее непонятных. Там была ванная и даже горячая вода, но не было всех этих милых сердцу баночек, всех этих душистых шампуней, гелей и пенок. Не было времени, как следует привести себя в порядок, и было так откровенно лениво даже побриться… А вот теперь следовало нещадно расправиться с отросшими и начавшими уже неприятно колоться волосками. Пушистые заросли — это исключительно на любителя, к которым ни Домарик, ни лондонский босс Розы не принадлежали. Стук в дверь, исключительно с целью предупредить о своём вторжении, нежели испросить разрешения. Незакрытая на щеколду дверь открывается, в ванную входит Домарик, отводит в сторону занавеску. Он дал ей достаточно времени, чтобы привести себя в порядок, теперь же можно повеселиться. По обнажённому женскому телу текут струи воды. Тёмные волосы кажутся ещё темнее, мокрые, вьющиеся, ниспадающие на плечи. И короткие снизу, так портящие её красоту. — Это надо сбрить, — заявляет мужчина, кончиками пальцев касаясь коротких волосков. — Как раз собиралась этим заняться, — произносит она, беря кусок мыла, душистого белого; тщательно намыливая себя между ног, пока Домарик жадно смотрит на неё. Взяла станок с острыми лезвиями и теперь аккуратно проводит по коже, внимательно смотря вниз и уже не обращая внимания на Домарика, чтобы ненароком не порезаться. Лезвие сбривает волоски, скользя по намыленной коже. Женщина раздвигает ноги чуть шире, чтобы было удобнее. Старательно проходясь по всей поверхности, несколько раз по одному и тому же участку, чтобы не пропустить ни одного волоска. Пусть даже и самого коротенького. Смывает затем пену душем и демонстрирует получившийся результат Домарику. — Ну как? — Превосходно! — нетерпеливым поцелуем он касается её губ, тех, что снизу. Свежевыбритых, мягких, податливых. Жарких и охочих до ласки. Поцелуй, который ей нравится. — Домарик, как же я по тебе скучала! — выдыхает она. *** После водных процедур (Домарик ограничивается там лишь пальцами, не желая ненароком поскользнуться на мокром кафеле) они переходят в спальню. Вино. Красное. Тёплое. Сыр. Бледно-желтый. Твердый. — Я уж думал, что ты не приедешь, — он облизывает её пальцы. — Я не могла не приехать, ты же знаешь, я обожаю эти командировки. Можно сказать, жить без них не могу. Здесь как-то даже легче дышится, нежели в столице. Пасторальные пейзажи… И ты, Домарик. — Это всего лишь слова, покажи, как ты скучала, Роза, — произносит мужчина. — Ты же знаешь, что я люблю. — Знаю. — Так чего же ты ждешь? Она улыбнулась и легла на широкую кровать, разводя согнутые в коленях ноги в стороны. Домарик Куинн любит смотреть, как она ласкает себя, готовя для него. Любит смотреть, как её ладони ложатся на грудь, пальцы касаются острых от возбуждения сосков. Спускаются вниз, гладят живот, проводят по бёдрам и наконец, ложатся на лобок, непременно гладкий. Любит смотреть, как женщина доставляет сама себе удовольствие, как тонкие пальчики разводят половые губы в стороны, как скользят по розовой нежной плоти, точно зная, как ей нравится, что ей надо. Безошибочно и сразу находя головку клитора и теперь ритмично нажимая на заветную точку. К одному пальцу добавляя второй. Ему нравится смотреть на бесстыдно раскинувшуюся перед ним женщину. Собственная его ладонь сжимает ствол члена, ибо ей тоже нравится смотреть на него. Но всё же больше ей нравится быть активной и поэтому она лежит на краю кровати, а не в середине, поворачивает голову так, чтобы головка Домарика оказалась у неё во рту. Гладить себя при этом она не прекращает. Ещё немножко и с предварительными ласками покончено. Обоим хочется большего. Обоим хочется, чтобы он ей вставил и хорошенько оттрахал, взял её жестко и грубо. Вечер превращается в ночь, та сгорает быстро. День пролетает ещё быстрее. Оба потребляют кофе литрами, зарывшись носом в отчетность, прерываясь разве что на обед. А потом ужин. И ещё одна бессонная ночь, они спят от силы пару часов, урывками, дремля между порциями секса. И потому дремлют, расположившись на заднем сиденье такси. С делами покончено и Розе пора возвращаться в столицу. Сам вести машину Домарик не в состоянии, потому вызывает такси. Но отправить Розу одну он не решается, вдруг опять потеряется? Ищи потом опять, а если не искать, то их общий босс снимет голову, не дождавшись возвращения Розы. Так что пришлось провожать. Прощальный поцелуй уже на перроне, когда приближается поезд на Лондон. В отличии от Стенли Домарик не просит её остаться, зная наверняка, что вернётся. В следующую отчетную дату, проверять бумаги. Как всегда последние несколько лет. А если даже вдруг и не вернётся, он не будет скучать. В конце концов, всегда можно самому выбраться в столицу. *** — Вот так оно, собственно, всё и было, — закончила свой рассказ Роза, сидя напротив босса в его лондонском кабинете. В сине-белой футболке, с широкими полосами, и джинсах в обтяжку. Будто вернулась только что с солнечного побережья Италии, а не из туманно-дождливой глубинки Англии. — А я-то уже было думал, что там какие-то серьёзные проблемы в документах. — Ты же знаешь Домарика, что называется, комар носа не подточит, — она коротко рассмеялась. — В делах — полный порядок. — Ты просто немножко заблудилась в валлийской глуши. — Оно как-то само собой получилось — она легкомысленно пожала плечами, а затем, повинуясь невысказанному вслух, но столь легко уловимому желанию босса (босс встал из-за стола, прошёлся по кабинету и остановился рядом с женщиной), расстегнула пряжку его ремня. — Кстати, надеюсь, не возражаешь, если недельки через три возьму отпуск? — Ты всерьёз намереваешься туда вернуться? — Да. Я ведь обещала, а я всегда держу свои обещания, — она расстегивает пуговку, молнию на брюках. — По крайней мере, стараюсь. — В таком случае, не возражаю. Только если ты вернёшься. — Нет, оставаться там навсегда я не собираюсь. Я городская ведьма, а не лесная. Я вдали от цивилизации долго не протяну. Лес — это так, хорошо для смены обстановки, на время. А сейчас было самое время заняться боссом, по которому она успела соскучиться за эти несколько дней. *** Когда она вернулась в валлийские дебри, вместо дождя шёл снег, белым пушистым ковром покрыв всё вокруг, превращая обычный лес в сказочный. Недовырытый колодец (она привезла с собой бригаду, чтобы быстро решить вопрос) встретил её первым. Тёплые меховые сапоги скрипели при каждом шаге. Роза куталась в шубу; на глаза падал длинный лисий мех серебристой шапки. Тихо падал снег. Она нашла Стенли в доме, у камина. Вероятно, зимой он жил по другому расписанию. День как-то резко превратился в вечер, что и неудивительно, ибо зимние дни коротки и неуловимы, а вечера до умопомрачения длинны. — Стенли! — снимая перчатки, позвала она его, вырывая из объятий полудрёмы, в которой он прибывал, следя за языками пламени. Он поднял на ней взгляд, сначала ему показалось, что женщина в мехах — плод его воображения. Одна из теней, пляшущих на стенах. Но нет, кажется, она всё-таки была настоящей, принеся с собой запах большого города, терпких духов и ледяной свежести, смешанной с запахом мокрой лисицы — то таял снег на её шубе. — Ты вернулась?! — не веря, произнёс мужчина. — Неужели ты не рад меня видеть? — спросила она, улыбаясь, распростёрла объятия, терпеливо дожидаясь, когда он, наконец, поднимется с кресла и обнимет её. Пара мгновений и вот он уже сжимает её, сильно-сильно, не давая даже раздеться, прижимая к себе. Целуя, жадно, ненасытно. Давая понять, что он рад её видеть, что он скучал, ждал всё это время, хотя особо и не надеялся, что она вернётся сюда, к нему. Она уже готова была снять свои меха, но шум на улице привлек внимание Стенли. — Что там? — Это рабочие, оглянуться не успеешь, как колодец будет готов. — Скажи им, чтобы они прекратили. — Они быстро закончат, пошумят совсем немного, а потом уедут. И никто не будем нам с тобой мешать, Стенли. — Мне нравится рыть колодец. Это то, чем я занимаюсь здесь, — произнёс мужчина, объясняя Розе положение дел. — Понятно, — протянула женщина. — Тогда, конечно сейчас всё исправлю. Они вышли на улицу (Стенли надел дубленку), Роза замаха руками, привлекая к себе внимание начальника рабочих. Объяснила ему, что произошла ошибка и хозяин дома не нуждается в их услугах. Начальник витиевато выругался, сказал, что аванс не вернёт. Роза спорить не стала, начальник поворчал ещё немного, по привычке ругаться по поводу и без, и приказал своим сворачивать деятельность. Ложный вызов. Пара минут и рабочие исчезли. Ещё пара минут и снегом замело следы уезжающего трактора. Стенли и Роза вернулись в дом. Греться. Всеми возможными способами.