Часть 3

—Блять, серьёзно? Ты меня ради этого позвал? — он недоволен, что казалось бы очевидно. Запыхался, дыхание сбито и свистяще урывисто. Кащею, что до сих пор в похмельном бреду плавает как под кокаином, высовывая длинный язык, чтобы поймать последние крошки и утонуть в отчаянии, кажется что сейчас его многострадальная голова лопнет от отчаянно-глупого напора этого парня. Голубые, как чистое, просветленное ноябрьское небо — сейчас не такое, оно серое, грязное, засасывающее вглубь себя, одурманивающее своей травматичной трезвостью, словно бьёт по щекам в попытках добиться осознанности, — глаза горят неистовственной яростью, прожигают в Косте дыру. Кащей не вдупляет. Он вообще последние сутки находится в глубочайшей неосознанности, так словно им руководят, а он лишь наблюдает за этим со стороны, как марионетка, верная игрушка своего хозяина. И хоть приступы "несознанки" — как их называл Адидас-старший, часты и пора бы привыкнуть, он долго от этого отходит, как от тяжёлого наркотика, прячась от смутно-знакомого тепла в чужих, но таких родных, русых волосах, ощущения безопасности, словно его укачивает в колыбели, перебирая, перед слипающимися глазами погремушки и всеведущего запаха лаванды, облако польских духов, кочующего из ванной в спальню. "Приход" обычно именуется попойкой. Тяжёлой. И тогда все знают — с проблемами, связанными с группировкой обращаться к старшакам — Гривый не в состоянии даже голову от сцепленных на затылке, в попытке облегчить боль, рук оторвать не может. На столе одна водка и дешёвый коньяк и закусывать нечем — в холодильнике только повесившаяся мышь, по которой стекает конденсат от сломанного компрессора. В руках какая-то девочка, которая на пьяные, почти похотливые, поцелуи отзывается с такой охотой, что тошно, а между лопаток не нащупывается знакомая родинка, отчего дуру хочется спихнуть с колен и утонуть в очередном глотке спирта. Дешевого. Паленого. Другого в Союзе не найти. А в голове пусто. Так пусто, что звон стоит, как в колокольне. Мелькают обрывками газет воспоминания и суматошные мысли, желания и стираются рукой неведомого наблюдателя. На груди жжёт крест, освящённый в церкви и становится так стыдно, что пунцовеют щеки, а глаза затуманиваются поволокой слез. "Что мне делать? Ради кого мне жить? Как и кому я могу быть полезен, если из-за меня все вокруг страдают? Как я могу находится рядом, если меня преследует неудача?" — на атом крутится в голове. —Але, чего завис? Может хотя бы в квартиру пустишь? — голубоглазый грубый, резкий и за его нелестными выражениями скрывается какой-то страх, вонзающийся тысячами маленьких иголок прямиком в сердце. Он щёлкает пальцами перед носом и так протяжно-устало вздыхает, что чувство стыда не может уйти и полностью заполняет тело, как пустую оболочку. — У тебя опять началось, чтоль? — Турбо, понимающий, и с одного взгляда доходит — хозяин квартиры явно сейчас не ответственнен за свои поступки, впихивается в маленькую щель между дверью и стеной, сам закрывает на замок, ключи от которого носит в олимпийке, во внутреннем кармане, что звенят каждый раз, когда кто-то бьёт в ребра.   —Не то чтобы.. — врет в открытую, не взирая на подозрительные взгляды Валеры. Раньше из жопы его вытаскивал Адидас. Хороший мальчик, решивший что компания хулигана — самое то. Испортил и себя, и братца, что копией—фантомом его мелькает на собраниях, пародирует движения и слова, чем вводит в заблуждение и заставляет перечитывать первые письма, отправленные с самых горячих точек. Тоска разливается в груди, когда мысли бьются о скалы преткновения — разлука. После ухода Суворова в армию он раскололся. Как бутылка, брошенная в мусорный бак пьяницей. Костыль, на который он опирался, так доверчиво и верно, сломался, и кажется, Костя почти в этом уверен, без возможности починки. А сейчас за состояние его психического здоровья взялся он — не менее конченный, со схожими предрассудками, и тоже нуждающийся в опоре. Но время сейчас такое, что поручень, некий подъем и пинок в мягкое место нужен всем, но никто не в силах помочь. Все вынуждены вылезать из жопы, в которую себя же и загнали, сами.   Туркин нагло, как кот, передвигается по квартире. Сонными глазами обыскивает её на чужеродные предметы, пощелкивая спизденным с тумбочки у входа браслетом-четками, готовит, что-то на подобии раннего завтрака — срезает плесень с сырого хлеба, который почему-то лежал в холодильнике, рядом с размороженными пельменями, купленного на прошлой неделе и всячески издевается над просроченной колбасой.   —Бля, Васильев, у нас эту докторскую хрен найдёшь, в очереди трое суток, ради двухсот грамм стоять, а ты так измываешься над ней. — он ворчит, непристанно, как опекаюшая мамаша. Да и ведёт себя также  —шаркает тапочками, который валяются в нижней полке прихожки, и все приходящие в старую захломленную, как помойка, квартиру Кащея знают — там хранятся вещи Турбо, по-хозяйки зажигает плиту спичками, коробок которых привычно находит на подоконнике, ставит чайник, бутерброды на стол и копошится с колбасой — всячески пытается сделать так, чтобы продукт прожил больше, чем нужно, — смачивает тряпочку в масле и обрабатывает ею свежий срез. Костя мается, не находит себе места, не понимает, как объяснить ситуацию. Всхлипы из соседней комнаты сами все разъясняют. Даже думать не пришлось, хотя мысли о том, что нужно как-то разъяснить ситуацию, чтобы не возникло никаких предрассудков и прочего, обвиваются вокруг шеи как петля и душат. И Туркин, с неприкрытым ахуем в глазах и бутербродом в зубах, хромает подвернутой вчера в боях за территорию ногой в сторону гостиной. Комната обычная. Чем могут отличаться комнаты в советском союзе? Цветом ковра? Или размером банки, которую ставят "заряжать" у телевизора? Но единственное, в чем видит Валера отличие, так это в маленьком ребенке. И возможно, он, как один из обычных суперов плохо знает лидера своей группировки, но Валера уверен, — если бы Кащей заимел дитятко, об этом бы знала вся Казань. Гремела бы фанфарами, гудела автомобильными клаксонами, а интеллигентная часть города, если она ещё осталась вопрошала "к чему это приведёт?". Кащей — личность видная, оттого, в голове Турбо, как то на автомате висела мысль — "даже, если бы девчонку себе завёл — с транспорантами на улице стояли бы, да охраняли её, денно и нощно".    —Это чьё? — хрипит, откашляваясь крошками, искренняя не веря в то, что видит.    —Как оказалось, моё. — Костя не понимает, что заставляет быть его сейчас таким похуистичным — неразбавленная водка в крови или очередные проблемы с его моральным ценностями и духовным состоянием. Склоняется к первому, тянется за очередной сигаретой и между делом кивает в сторону конверта, лежащего на столе и висящего грузом на душе Васильева. Очередная затяжка дыма, прям тут в комнате, не доходя до балкона, спустя двенадцать часов бессонной ночи и такого суматошно-миражного утра, что до сих пор кажется, что это сон, ударяет в голову, заставляя пустой желудок сжаться, а голову закружиться. Но бля, как же ахуенно. Настолько, что Кащей, распробывая ментоловое послевкусие, в экстазе закатывает глаза, пытаясь забыться. Противный зеленый цвет свидетельства мелькает, мозолит, раздражает, выбешивает. Все возможные прилагательные, связанные с ненавистью к этим чертовым бумажкам. И ребёнку. Что испортил жизнь, уже как минимум двух.