Часть 4

Курить больно. Кутаясь в больничную пижаму, такую лёгкую, противную, раздувающуюся на холодном ноябрьском ветру, в голове крутит мысль о том, что скоро её засекут. И снова будет крик на всю Ивановскую, и снова в наказании заколят витаминами. Стоит за старой больницей, босыми ногами считает гравий, толкая тапочки — обычные сланцы, от себя. Камни под тёплым солнцем нагреваются, вызывая какой-то детский восторг. После капельницы затекшие руки не хотят двигаться, а ноги дрожат так, что сложно удержать равновесие, но желание покурить одолевает все проблемы. Она грустно усмехается, проводя рукой по небольшому ежику волос, отросшему за короткий период времени. Вчера она увидела в своей медкарте новый диагноз. ""Рецидив". Все идёт на спад, оттого то, и сеансы химиотерапии стали чаще. Пораженное горло болит так сильно, что хочется разодрать глотку, лишь бы не чувствовать этого, лишь бы не хрипеть при каждом вдохе. Она жалеет о необдуманном поступке — за пять минут до сончаса сбежать в кабинет онколога, который на тот момент был на обеде. Совершенно глупо и безответственно, но это того стоило. Родители, упекшие в самую дальнюю от города больничку, молчат, прячут глаза и твердят "виновата сама". Она все помнит. Хорошо. Настолько отчётливо, что воспоминания проведённые с ним мелькают перед глазами каждую минуту. Буквально все напоминает о нем. Сигареты с кнопкой, первые завезенные из-за рубежа, дорогие — ей бы на одну пачку копить полгода, откладывая с "обедов" и мелочи на дорогу — купил он. "Подарок" как заявил он. На годовщину. Она смеялась. Тогда дата их знакомства отметила ровно десять дней. Шрам на запястье — разбитая шальной рукой бутылка дорогого коньяка. Что он тогда праздновал? То, что отвоевал со своими пацанами очередной квадратный метр? Длинная полоска вдоль живота, болящая уже почти два месяца при каждом изменении погоды — "останься со мной". Фраза въевшаяся в мысли, оставшаяся где-то на подкорке сознания и преследующая её уже почти вечность. Сползает по стене. Медленно, как капли крови по облупившейся краске на ванной. Одиночество и ужас сдавливает горло, как тугой шарф, завязанный зимой. На ресницах собираются слезы, которые проще сморгнуть, как мимолетную слабость, нежели, продолжать сидеть и жалеть себя. Его фразы мелькают в голове, звенят набатом и зовут обратно. Сколько раз, она оборачивалась, думая, что это он её окликает? Сколько раз в панике сбегала в подворотни, успокаивала истерику, а возвращаясь домой плакала в подушку и делала надрез вдоль вен. Приличная девочка, фартук которой был всегда наглажен и накрахмален до бела, исчезла со страниц жизни, как дешёвая манекенщица из альбома одежды. Ожидаемо, предсказуемо, но больно делать шаг навстречу вечности. Больно осознавать, что сам рушишь свою жизнь. Будь она адекватным человеком, не сломленным своими дикими пристрастиями к мнимой свободе, которую, как бы она не стремилась снять эти злополучные оковы с шеи, она никогда не добьётся, наверное, перестала бы думать об этом. Наверное, перестала бы каждый вечер открывать старую тетрадку, первые страницы которой исписаны конспектами из музыкалки, ради того, чтобы перечитать их историю. Забыла бы. Забила, стерла бы как чёртов кошмар. Выжгла бы страницу из книги жизни и никогда не возвращалась к воспоминаниям о грубых руках, что были так нежный с ней. Но нет. Каждое утро, возвращается мыслями к тому вечеру, к той дискотеке, когда она, делая из себя типичную стерву — видела таких в кино, отшила его, украдкой глядя за его реакцией. Чего она так хотела и добивалась этим? Уже непонятно, лишь бы шрамы зажили. Лишь бы все что было изранено, можно было подлатать. Обнимает себя руками, представляя, что это его — тёплые, мозолистые, пахнущие крепким табаком и, чуть притупленно, но так явственно, что доходит, до тошноты — кровью. Старается не замечать как игла от катетера больно впивается, движется по вене. Хочется вновь ощутить то чувство безопасности, прижаться, уткнуться носом в знакомую черную рубашку, забыться, плыть по течению, лишь слыша голос, отливающий тёплыми нотками и привкусом ментола, конкретно фразу — "будь со мной". Хочется вновь быть с ним и доверчиво плакать в плечо, изрезанное в очередной драке, прижиматься щекой к ладоням, и плакать, плакать, плакать. До исступления, до болящих глаз. До миражей в его лице. Чтоб видеть, как смоляные кудри переливаются под лучами закатного солнца, чтоб коснуться его лица, хотя бы в последний раз.