Часть 5

Дом культуры мерцает всеми цветами радуги. Нагоняемый изнутри страх трепещет под звуки громкой музыки. Она жалеет, что согласилась пойти. По виску стекает противная капелька пота, тут же стираемая рукавом моднявой кофточки. Какая-то неосознанность витает вокруг неё, словно она, даже, если переоденется в самый шлюховатый наряд бабочки, будет фонить своими настроениями заучки. Очки забыты в прихожей на тумбочке, возле зеркала, и сейчас перед глазами все расплывается в огромные круги цветов, а волосы, обычно собранные в тугую косу, чтоб не мешались, каскадом ниспадают с плеч. —Девчуль, ты че такая грустная? — пожевывая зубачистку подкатывает один парень. Капли, стекающие с шеи прямо в треугольник образованный расстегнутыми пуговицами, она не позволяет себе смотреть на это больше двух секунд, отражают блески старой гирлянды. В красном цвете отчётливо читаются контуры татуировок, и в её голове резко вспыхивает что-то среднее между страхом и вожделением. Заставляет себя отвести глаза, почти вымученно отрываясь от этого и вгоняясь в краску. Маленькие лампочки сияют над головами десятков подростков красным и она почти сливается с этим светом. Единственное, что позволяет себе так это сбежать от пронырливых голубых глаз, мелькающих, искрящихся какими-то смешинками. Бежит, пытается затеряться в толпе, коря себя за что-то. За что? За абсолютно глупое подростковое поведение и обычное желание человека противоположного пола? Ведёт себя как дурочка, мнется, теребит складки на юбке, отскочив на безопасное расстояние и мечтает уйти. Сложно войти в новый мир, когда все свободное время проводил за учебниками, выучивая чёртову теорему о трех перпендикулярах, посвящаю драгоценные минуты, остатки детства и бережные минуты осознанности и взрослой жизни скрипке. Сложно быть как другие ребята. Как девочки, пудрящие носики, синхронными движениями в туалете на переменах. Такие взрослые, носящие уже шпильку и скинувшие красные платки на плечах, заменив их блестяшками, подаренными какими-то глупыми, но деверчивыми безнадегами. Как мальчики, выкуривающие по две беламорканала, такого крепкого, (она пробовала, потом сутки не могла откашляться), такие наивные, но доверчивые, серьёзные, строящие из себя авторитов и воюя за улицы и щелкающие дорогими зажигалками, привезенными из Польши, понтуясь перед всеми. Они все такие дети, но взрослые и она ими восхищается, старается подражать, вливаться в коллектив чёртовой новой школы, но единственное, что получается, так это плевать дешёвые сигареты прямо в унитаз и смывать, чтобы мать ни в коем случае не увидела, выряжаться в уродливые платья, купленные на мамкин вкус на каком-то рынке, и совершенно не походить на сверстников. Она старается равняться, следить за эмоциями, не быть третьей лишней в компании, но все выходит в чёртову колею с множеством насмешек от новых одноклассников и строгими, почти ненавидящими взглядами матери. Она ведь даже не хотела идти сюда. Так, Лилька уговорила. Дала свою голубую ряженую кофточку, с оборочками по краю, а на них монетки. "Как у цыганки" - единственное, что успела сказать. Единственное — потому что её тут же заткнули и отправили переодеваться. Сама не понимает, как взглядом постоянно находит парня. Как сливается с красным цветом гирлянды, и как ей в руки суют первый бокал чего-то крепкого. Лилька смеётся, уже танцуя с кем-то в адидасе, ловит её взгляды и как-то поддерживающие подмигивает. Она опостылело опускает руки и, не в силах уже что-либо предпринять, делает большой глоток из граненого бокала. Туман в голове расстилается пытаясь унять панику, стоящую ещё с самого утра, когда одноклассница заявила, что они идут сюда. Не спросила, а предъявила. От бокала пахнет чем-то приторным и она в искренних надеждах, что это не самогон — не станут же подростки разливать драгоценную "клюковку" или спизженную у деда в деревне медовуху. Она ошибается. Горечь разливается во рту приборной тягостью. Хочется выплюнуть это, но тяжесть с первым глотком врывается в голову фейерверком, обрывая стыд. Обрывая вообще все чувства, кроме смутного желания сбежать и плакать в подушку. Обнимать её руками и ногами, представлять кого-то, кто наверняка будет обнимать в ответ, представлять, как будет утыкаться носом ему в плечо, а он будет гладить по длинным, спутанным от долгой истерики волосам. Она находит себя в шуме очередной драки. Где-то почти в эпицентре, но в углу. И вроде как безопасно, но бедра оглаживают чужие руки, такие нежные, что пугается, дёргается, готовясь сбежать. —Тише, тише, малая, ты чего? — нахальным шёпотом, таким низким, что где-то внизу завязывается узел, таким соблазнительным, что бежать уже расхотелось, выдыхает парень, крепче прижимая её к стене, до боли в костях. Щетина царапает нежную кожу, а в голову так сильно вдарило несколько бокалов, что происходящее где-то там в центре не удастаивается вниманием. Сирена где-то вдалеке едущей по вызову к ним милиции распугивает почти всех. Кто-то, не успевающий ещё сбежать, оттягивает парня на себя, что девушка готова хныкать от недовольства. В голубых глазах отражается красный цвет гирлянды, и узнавая черты лица знакомо-незнакомого паренька, подросток прикусывает губу, надеясь не расмеяться истерично прямо здесь, укутываемая завесой паники. Он готов уже сбежать, боясь проблем с милицией, но остаётся. Лишь на миг. Оставляя на губах вкус сладкого алкоголя и горьких сигарет.