Глава XVIII

Захлопнув за собой входную дверь, я прислушалась. Из гостиной тихо звучал телевизор, а на кухне лилась вода. Прикусив щёку с внутренней стороны от волнения, я сняла обувь и прошла вглубь. Оказалось, что и мама, и отчим были в гостиной, а на кухне находился брат. Я приоткрыла межкомнатную дверь и проснула голову. Никто этого не услышал и не увидел, поэтому я подумала уже тихо уйти в комнату, но дверь издала короткий и громкий скрип, из-за чего мама, а потом и Коля повернулись на источник звука. — Кристина, чего в дверях стоишь? Проходи, — мама рукой подозвала ближе. Я сразу увидела недовольный взгляд отчима и хотела было придумать себе плохое самочувствие, чтобы не ходить, но ноги сами повели внутрь. Я облокотилась на стенку, на которой стоял телевизор, и задала вопрос. — Что-то хотели? — Хотели, — твёрдо сказал Коля и выключил звук на телевизоре. — Где всю ночь была? — Я же говорила, что останусь ночевать у друга. — И как давно твоим другом стал не Абрамов, а какой-то левый Ваня, который тебя на несколько лет старше? Ты хоть головой думала о том, что он мог с тобой сделать? Ему ничего не стоит с маленькой девочкой расправиться! Я запрещаю тебе с ним общаться! — Ещё чего, — хмыкнула я, а одна сторона губ невольно поползла наверх. — Ты его даже не знаешь! Он единственный, кому я могла довериться вчера, потому что ты, — я показала пальцем на отчима, — и ты, — на маму, — не думали ни о чём вчера. Обо мне — точно нет. — Как не думали? Я за тебя всю ночь переживала! Душа не на месте была, еле спала! — принялась оправдываться мама, норовя подорваться с дивана ко мне. — Да как же... — я оттолкнулась от стены, приняв вертикальное положение и встав перед ними. — Ты сомневаешься в своих родителях? — тон голоса Коли стал ещё злее. — Ты мне не отец, — я знала, как сильно бьёт по нему эта фраза. — Никогда им не был и не будешь. — Я для тебя столько сделал! Я тебе всё оплачиваю, что ты хочешь! Учиться — пожалуйста, одеваться — держи, вкусно кушать — лови деньги. Чем я тебе не отец? Я тебя обеспечиваю полностью! — И ты думаешь, что этого достаточно, чтобы принять на себя статус родителя? Да твоя забота не выходит дальше денег. Да, я не бедствую и не жалуюсь на это, но иногда хочется знать, что в случае беды ты придёшь и поможешь, а когда будет плохо — поддержишь. Что все мои начинания для тебя будут не пустым местом, что ты примешь любой мой выбор. Но ты не делаешь ничего из этого. Пытаешься сейчас воспитать методом кнута и пряника, но никакой сладости не следует никогда. Почему ты маме рассказываешь, какая я плохая, что не ценю твои деньги и материальную помощь, но забываешь сказать о том, как пару минут назад мне прилетела пощёчина? Боишься, что она увидит, кто ты такой на самом деле, и бросит? Поверь, ты ей запудрил мозги сильнее, чем думаешь, а розовые очки приклеил супер-клеем прямо к глазам. Она ничего не видит или просто не хочет, потому что институт семьи для неё важнее всего. Я всё ещё не понимаю, почему после папы она выбрала тебя. Ты же просто мешок с деньгами, который наполнен исключительно негативом. Ты думаешь, что я такая тупая, совсем не понимаю, даже приблизительно, как это видео попало к тебе в руки и дошло до директора? Заплатил Сонечке с её компанией, а потом и Шеминову сверху, чтобы уж точно уволить Попова. А за что? За то, что он помог мне? Ты сам об этом его просил. Да, вышло так, что нас видели, когда мы ходили в магазин. А видео из Таиланда — доказательство того, что Армения Сергеевич самый ответственный человек, которого я знаю. Сонечка со своей компанией поспособствовали тому, чтобы я оказалась в воде в шторм, а он, несмотря ни на что, вытащил меня, и искусственное дыхание было вынужденной мерой! Потяни он с этим ещё минуту, и я бы уже не стояла здесь, распинаясь. — Ты чуть не утонула?! Почему мы об этом не знаем?! — удивилась мама. — Да потому что он бы сказал, что я виновата сама, и ещё быстрее уволил Арсения Сергеевича. Я просто пыталась оставить нас обоих на своих местах, — равнодушно ответила я. Сейчас меня не трогал даже мамин жалобный и напуганный взгляд. — А ты? Мам, ты думаешь, что ты тоже святая? Посидела со мной, дала выговорить, пообещала хранить тайну, унести её с собой в гроб, пока я не решусь рассказать сама, а в итоге? На кой чёрт ты рассказала ему о моих чувствах? Я тебя просила, это было так сложно? — о том, что творилось внутри меня, сложно было говорить, и мой голос дрогнул, а в глаза набежали слёзы. Я прикусила нижнюю губу, которая начинала трястись. — Ты знала, как это было важно для меня. Ты первая, кому я сказала. Впервые за всё время ты первая, но, видимо, это звание тебе не по зубам. Благодаря тебе у Коли был рычаг давления. Если бы он не знал... — Что происходит? — внезапно раздавшийся около двери голос брата прервал мою речь. — Максим, давай я... — Макс, иди отсюда! — резко ответила я, злобно посмотрев на брата. — Я хочу с вами! — Да ты издеваешься... Подойдя к двери, я вывела Максима за порог комнаты и закрыла её на замок с внутренней стороны, чтобы он не смог сюда попасть. — Кристина, так грубо с младшими нельзя, — сказала мама, строго посмотрев на меня. — Да ладно! Мужу своему объясни это, который Макса на руках носит, а мне этими руками только по лицу достаётся. — Я тебя никогда не... — Помолчи уже, и без того столько наговорил и сделал. Вы двое даже не знаете меня, — я помотала головой и едко улыбнулась. — Скажи, мам, сколько лет я курю? — Ты не куришь, дочь, — она растерянно посмотрела на меня, а потом на отчима. — Да как бы не так. С пятого класса. Пять лет. А ты, добытчик, раз всё оплачиваешь, скажешь, сколько стоили мои занятия с преподавателем дизайна? — я перевела взгляд на Колю. Я понимала, что все мои слова были точкой невозврата. Я выдавала все свои тайны, на которые мне стало всё равно. Разрушили мой мир — разрушу ваши ожидания обо мне. Око за око. Я не боялась, что меня могут выкинуть из дома или, наоборот, запереть там. Моё существование снова становилось безвкусным и бесцветным. Все яркие оттенки стали тусклыми ещё в кабинете у директора, когда я взяла ручку в руки и задумалась, куда мне поставить подпись. «Спасти». Пока Коля думал над ответом, я слышала, как Максим уже перестал колотить дверь кулаками, но мозг улавливал звук битого стекла откуда-то с улицы. Так иронично, что кто-то разбил бутылку в такт моей разрушившейся жизни, которая только-только наладилась. Я снова видела в отражении окна ту Крис, которой плевать на нормы и установки, которой хочется день и ночь пропадать где-то с банкой дешёвого или дорогого пива, выкуривая по пачке сигарет в день. Та Крис словно манила к себе, призывала вернуться туда, откуда думала, что выхода нет. Она думала, что навсегда останется кем-то, кого в народе называли бунтарями и бездарями, что всегда будет носить исключительно мешковатые, стилизованно порванные вещи, которые больше походили на балахоны, что тяга к лишению себя жизни останется с ней навечно. Но в ответ на неё смотрела уже Кристина, которая знает, чего хочет от себя и жизни в ближайшие пять лет, которая знает, что такое не только чужая, но и собственная смерть, которая верит в людей и светлое будущее, несмотря ни на какое дерьмо, которое случается в жизни. Но у этой Кристины внутри снова пусто. И в этом Крис с Кристиной схожи. — Я же запретил тебе заниматься этой мазнёй! — громкий голос Коли вернул в реальность. — Классно я скрывала, скажите? — развеселилась я. — Вы даже не понимали ничего. Вернее, не хотели понимать. Вам всё равно. Я старшая, уже сама могу решать, лучше уделить время Максимке, который во втором классе штаны сам надевать не умеет. Мне всё ещё обидно, что с появлением братика ты про меня забыла. Я тебе стала не нужна. Я ведь уже перестала беспрекословно слушать тебя и зависеть. Да, мам? Даже не удивительно, что от абсолютно полярных людей выросли разные дети, хотя мать у них одна. А теперь подумай, влияешь ли ты вообще на своих детей. И на будущее вам — меня менять уже поздно, но постарайтесь вырастить из Макса не Колю, иначе это будет вашей самой большой ошибкой. Не плюйте на его чувства, эмоции и просьбы. Прислушайтесь хоть раз. Если мне не дали выбор, как наладить свою жизнь, то ему позвольте. Я не знаю, смогу ли полюбить кого-то сильнее, чем... — я взяла воздух, — сами понимаете, кого. Спасибо, что не дали нам и шанса. — Кристин... Я, ты... — мама собиралась что-то сказать, но ей не хватило сил, — извини, — вылетело на выдохе. — Потерпите меня ещё год, хорошо? Я поступлю, куда хочу, и уеду от вас, — напоследок сказала я и вышла из комнаты, наконец пуская Макса к недовольному Коле и маме, норовящей вот-вот расплакаться. Закрывшись у себя в комнате, я осела на пол спиной ко входу. Надо было посидеть один на один с самой собой, не думая ни о чём. Мыслей о том, сколько времени прошло, не было. В голове было пусто, словно можно было поставить туда новый мозг, чтобы получилась иная я. Вернее, уже не я. Но, может, получилось бы что-то идеальное? Я перенесла вес тела на левую сторону и повалилась набок, обхватывая колени, поджатые к груди, руками. Захотелось снова оказаться на кровати в квартире, находившейся в другом районе, чтобы рядом опять сидел Арсений Сергеевич и успокаивал, пока не усну. Единственная слеза скатилась по щеке. Запас воды для слёз в организме иссяк ещё вчера, поэтому я просто всхлипывала, вспоминая, как было хорошо не здесь. Жаль, что там, где хорошо, меня совсем не ждали. Я искусала все щёки и губы с внутренней стороны, чтобы сосредоточиться не на хаотично летающих по голове мыслях, а на причиняемой себе боли. Я хмыкнула: будто мне её мало. Физическая вытесняла моральную ровно в те моменты, когда на языке ощущался металлический привкус. Бегая глазами по доступному участку комнаты, я зацепилась взглядом за чуть торчавший из-под дивана кусок холста. Точно! Я подползла к нему и достала. Картина с видом на Казанский собор, стоящий в Санкт-Петербурге. Неплохая всё же вышла работа, даже не хотелось ничего исправлять. Я прищурилась, чтобы точно понять, что изъянов не было, и пересела с пола за стол. Я перевернула картину задней стороной к себе и принялась писать туда всё, что не смогла и не смогу сказать никогда. Рука сама беззастенчиво выдавала льну всё, что таилось в разуме. Я отключилась от реальности и даже не заметила, как пошёл дождь. Исписав всё от и до, не оставив свободного места от слова совсем, я сморгнула слезы и уставилась в открытое окно. Порыв ветра внёс в комнату свежий воздух, чтобы я смогла вдохнуть полной грудью. На сердце перестало быть так тяжело, и я улыбнулась самой себе. Я в силах справиться со всем, что встаёт на моём пути. Я смогу. Послезавтра тоже смогу. Поставив свою подпись, я не ограничилась простыми словами чёрной ручкой. Накрасив губы самой яркой помадой, я отпечатала её прямо на словах. Ещё раз пробежавшись глазами по тексту, я снова почувствовала скопившиеся слёзы, поэтому отложила холст подальше и села ближе к окну, включая ноутбук и открывая на нём новый сериал, который увидела на просторах социальной сети. Возможно, серийные маньяки не улучшили бы моё состояние, скорее, наоборот, сделали бы хуже. Я так думала до третьей серии и пятой сигареты. Сюжет поглотил меня с головой, и я перестала следить за временем и употребляемым табаком. В конце концов, у меня был повод. Странно, конечно, было задумываться в неполные семнадцать о том, чтобы бросать курить, но таковой была реальность большинства подростков страны. Я закончила смотреть сериал к семи часам утра, когда уже несколько часов как взошло солнце. Я не заметила, как за это время ни разу не поела и почти не сменила положение. Я просидела всё время в своём кресле, а сна не было ни в одном глазу. Но, закрыв ноутбук, я почувствовала усталость от того, что не спала почти двое суток, поэтому, даже не переодевшись, легла на кровать и уснула до вечера.

***

В понедельник было страшно идти в школу. Мой учебный год был официально закончен, но одно дело оставалось открытым. Для него требовались стальные нервы и спокойствие, поэтому перед тем, как зайти в здание, я выкурила несколько сигарет в соседнем дворе и постаралась откачать из себя адреналин прыжками и бегом, но ничего не вышло. Эмоционального возбуждения во мне было так много, что я попросту не могла его выплеснуть в простую двигательную активность. — Была не была, — набрав в грудь побольше воздуха, я двинулась к школе. Надежда застать там Арсения Сергеевича именно утром теплилась во мне. Я готова была ждать его там до самого вечера, только бы увидеть. Заявляться к нему домой мне казалось абсолютно невозможным с любой точки зрения. Я не представляла, как могла бы позвонить в домофон и попросить открыть или выйти ко мне. Нет. Хочешь сделать хорошо — сделай сам, тебе же нужно. Именно поэтому я приложила пропуск сначала к датчику около двери, а потом к турникету, чтобы пройти к нужному кабинету. Ноги становились всё более непослушными с каждой секундой, а мысли давали заднюю, подкидывая самые ужасные исходы событий, чтобы уговорить меня вернуться домой и ничего не делать. Сжав ручку пакета в пальцах сильнее, я продолжила неуверенно подниматься по лестнице. В некоторых кабинетах ещё проходили подготовительные уроки для тех, кто шёл в первый класс, и тех, кто уже выпускался из школы. Я решила напоследок перед каникулами заглянуть в коридор младшей школы, чтобы просто посмотреть на кабинет Ирины Анатольевны. Его уже отдали преподавательнице, которую нашли на замену. Мы с Ваней и его папой перенесли все вещи, когда попросили освободить пространство. Это было тяжело, но вес был ни при чём. Сейчас же дверь была украшена фотографиями детей, а на табличке с именем красовалось уже другое, неизвестное. Я вздохнула, обведя взглядом коридор, и снова вернулась в свой блок. Тело знало, куда нужно было идти, мозг всё так же сопротивлялся любым попыткам. Торги с самой собой обходились дороже другой ссоры и были сложнее, чем спасти умирающего. Хотелось приложиться головой о стену так, чтобы всё стало на свои места, а первая мысль стала той самой. Верной, указывающей на необходимое. Я решила, что ударяться лучше будет в туалете, поэтому закрылась в кабинете, достав недавно купленную электронную сигарету. Они не заменяли обычных, но отсутствие ярко выраженного запаха привлекало. Мне точно не нужны были сейчас ещё одни походы к директору и нотации. Я пождала ноги к груди, поставив кроссовки на закрытую крышку. Останутся следы — и плевать. Будто всю школу не будут перемывать после окончания летнего лагеря. Малиновый дым рассеивался перед носом и оседал в лёгких слишком слабо. Я почти не чувствовала эффекта, который сигареты должны приносить. Всё-таки не зря твердят, что электронные хуже обычных, хоть и вредят оба вида. Как с алкоголем: ты можешь пить пиво каждый день и медленно гибнуть, а можешь — водку, но знай, что шанс умереть быстрее велик. Прижавшись виском к холодному кафелю разделявшей кабинки стены́, я закрыла глаза. Ещё не поздно уйти... Или уже всё, конечная? Хотелось бы знать, что меня ждёт. Я могу сделать ему только хуже, но он будет обо всём знать, а могу не портить наше восприятие друг друга и оставить огромную пропасть недосказанности. Между нами она и так была, но, проводя время рядом, мы постепенно закидывали её песком, пытаясь сравнять с уровнем берегов, на которых стояли сами. Протянутых рук нам бы не хватило, а шаг сделать было страшно. Упасть вниз с головой, чтобы утонуть в зыбучих песках, не мой предел мечтаний. Это, наверное, последнее, что хотелось бы сделать в жизни. Конечно, я не один раз ошибалась в людях, но то были прыжки с высоты бордюра, а здесь — десятки, если не сотни метров, и неминуемая гибель. Да уж, с таким настроем я быстрее себя в уборной похороню, нежели решусь на что-то. Изменится и изменится, значит, так и должно быть. Я не была фаталисткой , но в рискованный момент верила во всё. Сейчас можно было передо мной и на таро гадать — я бы поверила на все сто. Взяв в руки себя и пакет, я уверенным шагом двинулась к кабинету. Миновав несколько дверей, я остановилась у приоткрытой. Там. Я прислушалась, чтобы никого лишнего там не было. Услышав только шорох коробок или чего-то подобного, я постучалась и приоткрыла дверь, заглядывая внутрь. Арсений Сергеевич стоял спиной, собирая картонную коробку. — Здравствуйте? — я сделала шаг внутрь и застыла, ожидая, когда Попов услышит или увидит и обернётся. Когда мужчина посмотрел на меня, захотелось уменьшиться в размерах до атома. Он выглядел совершенно не лучшим образом. Видимо, ночами не только я не спала. Тёмные круги под глазами делали его старше. Мне даже на секунду показалось, что, помимо мимических морщин, появились и возрастные. Бред какой-то. Его голубые глаза сначала недовольно сверкнули, но, когда, прищурившись, он наконец-то понял, кто я такая, то лёд треснул. В комнате словно стало теплее, но ненадолго. Арсений Сергеевич тяжело вздохнул, уже смотря на меня тяжёлым, грустным взглядом, в котором было что-то нечитаемое. Что-то, что я уже видела, но так и не распознала. Оно было разным — сейчас было обременено печалью и безысходностью, даже разочарованием. Во мне? Не знаю. — Здравствуй, — тихо выдохнул Попов. — Я дверь не закрыл, да? Проходи, только ключ поверни дважды. Не хочу кого-то видеть сейчас. Фатализм мой фатализм. Значит ли это, что всё было уготовлено так, чтобы я единственная смогла оказаться тут, или это была чистая случайность? Всё возвращалось к тому, с чего начиналось. На улице тепло, кабинет закрыт, нас двое, а все мешают. — Уже собираетесь? — я кивнула на картон и сложенные в одну стопку различные тетради и учебники. — К сожалению, — сглотнул он и поджал губы. Виски́ и желваки были настолько напряжены, что мне казалось, что через секунду они лопнули бы. — Может, помочь? Заодно и нормально попрощаемся, — предложение вырвалось быстрее, чем прошло фильтрацию мозгом. — Если ты никуда не спешишь, и тебя это не затруднит, то я бы не отказался, — слабо улыбнулся Арсений Сергеевич. — У меня всё из рук валится. — Понимаю, — кивнула я, отложив пакет с подарков на первую парту, стоявшую за мной. Я подошла к нему сбоку, беря в руки одну из сложенных коробок. Быстрым движением рук я расправила её и поставила на пол. — Ого, быстро ты... Я вообще понять не мог, что к чему, — вскинул брови Попов, беря в руки первые несколько учебников. — Если хочешь — посмотри и возьми какие-нибудь. Тут и для ЕГЭ есть, я подсказки оставлял. Может, поможет тебе при подготовке. — Проще будет вам написать. Я даже если возьму, то забуду, но спасибо, — я подмигнула, стараясь развеять эту траурную атмосферу. Впервые нарушение Колиного указания было таким приятным и пугающим. Страшно было думать о том, что отчим мог сделать со мной, если бы узнал, но... Какая, к чёрту, разница? Будто такого не было ещё. Переживу. Конечно, я ставила под удар не только себя — сразу обоих, — но я вопреки здравому смыслу и людям любила того, кто стоял рядом, и была готова на всё ради него и... Нас? А существовали ли мы хоть когда-то? — Мне просто уже не пригодится, скорее всего, а тебе... Есть просто тетрадь с задачками и их подробным решением, — Арсений Сергеевич показал мне её, и я всё-таки сдалась, кладя её себе в сумку, которую взяла вместе с пакетом. Получается, что сегодня случится обмен «подарками». Продолжали складывать вещи мы в звенящей тишине, которая становилась громче с каждой секундой. Она буквально прожигала барабанные перепонки, будто лишая меня слуха. Я улавливала только шорохи и в особенно тихие моменты — собственное сердцебиение и неслышное дыхание. Казалось, что ещё чуть-чуть, и этот пласт напряжения упадёт мне на голову, поэтому я решила действовать. — Вы уже нашли, в какую школу пойдёте? — я повернулась к Попову, сняв картину со стены. Неся в руках рамку, я не сводила с Арсения Сергеевича взгляд. Он по-прежнему выглядел безумно расстроенным, будто ему обо всём сообщили только что, и мне хотелось как-то поднять его настроение. Конечно, вопрос не был подходящим, но первые шаги всегда значат, что дальше есть путь. Пока ты можешь идти — дорога есть, а если она заканчивается, то плыви, ползи, лети — делай что угодно, но доберись до цели. — Я думал заниматься репетиторством или подобрать онлайн-школу для работы. По очным, тем более, в нашем городе, уже давно расползлись слухи, уверен. Вряд ли возьмут, а пытаться, чтобы получить отказ, я не горю желанием, — пожав плечами, ответил Попов и потянулся за скотчем, чтобы заклеить первую коробку. — Вы думаете, что все уже всё видели? — спросила я, в надежде выяснить, знал ли он о том посте. — Конечно. Все давным-давно всё растрепали, если даже ты знаешь, что на том видео, хотя тебя в кабинете на тот момент не было. — Вы заметили... И, наверное, за что я именно подписала, тоже видели... — я вспомнила о злосчастной подписи, и захотелось рыдать. — Видел и... — Я пойму, если вы сейчас выставите меня за дверь. Или если ненавидите всей душой. Хочется — делайте, я всё понимаю, — я начала торопливо оправдываться и предлагать варианты развития событий. — Я понимаю, если вам не хочется меня видеть, ведь вы мне столько, а я... — я продолжала на одном дыхании, практически задыхаясь, и тщательно старалась не выдать, что это всё было делом рук Коли и ещё нескольких ошибок человечества. — Кристина, спокойно, — его голос, как всегда, заставил меня замолкнуть и стыдливо опустить глаза в пол. — Всё в порядке. Я понимаю твой выбор и принимаю его таким, какой он есть. Находись я в подобной ситуации, я бы сделал так же. Это правильно. Пра-виль-но. Эти три слога ударили по голове сильнее тишины. Нет, это неправильно! Так не должно было быть! Я бы ни за что! Кому я вообще что-то доказываю? Дело сделано, метаться некуда. Печень отказала, «Боржоми» не поможет, хоть выпей ты сотню литров. Я сглотнула горький и колючий ком, вставший в горле, и еле заметно кивнула. Пусть будет правильно. — Извините. — Это не за чем. Давай лучше продолжим и поговорим о чём-нибудь другом. Я мигом согласилась и ринулась дальше «очищать» стены от инородных предметов. Все плакаты и рамки летели в коробку одна за другой, легко и быстро. В отличие от нашего диалога, который никак не мог завязаться. Мы всё время приходили к одному и тому же, я понимала, что нам уже нужно было выговориться, поставить эту точку над «и», но было сложно признаться хоть в чём-то. Я знала, что если не сейчас, то скажу обр всём после уборки, но от этого становилось не легче. В четыре руки мы справлялись в два раза быстрее. Вернее, в полтора, потому что у Арсения Сергеевича слегка дрожали руки, из-за чего некоторые предметы он либо не мог взять в первого раза и донести, либо они падали в процессе. Я наблюдала за этим, поджав губы. Насколько же жалко это выглядело. Примерно с такими же результатами бараны бьются о ворота, но от них иногда даже толка больше. — Что с цветами делать? — я указала на горшки на подоконнике. — Оставь новому владельцу кабинета. Пусть ухаживает. У меня дома нет места для них, — махнул рукой Арсений Сергеевич, продолжив подписывать последнюю коробку. Вот и всё. Я осмотрела теперь уже безжизненный кабинет, и сердце тоскливо заныло. Теперь здесь никогда не будет того же духа, что был с Поповым. Пусть для кого-то это была атмосфера страха, а для кого-то — отдыха или воодушевления от того, что сейчас он узнает что-то новое, всё равно того веяния не было. Новый хозяин принесёт свои законы, вещи и запахи. От старого кабинета остались лишь буквы в документах и надпись на табличке, которую вот-вот заменят. — Знала бы ты, сколько я отдал этой школе. Я, конечно, не Стас, который почти с начала её появления всем заправляет, но меня на работу взяли, когда даже Ваня твой в школу не пошёл. Мы все мероприятия организовывали, детей на отдых возили, а учеников с красным аттестатом сколько выпустили... У меня даже несколько стобалльников было, хоть это и не исключительно моя заслуга. Спасибо им самим и их репетиторам, но базу всё равно я выдавал. Они приходили ко мне, от счастья рыдали, — он хмыкнул и мягко улыбнулся. — А я так радовался за них, как будто сам сдал... Некоторые до сих пор иногда приходят ко мне, чтобы просто поговорить, рассказать, что в жизни происходит. А сейчас им даже искать меня будет негде. Я не знаю и не желаю знать, кому и за какой целью понадобилось вообще снимать это видео и кому-то выкладывать, но в оправдание скажу, что никакого монтажа нет. Всё... — он повернулся ко мне, и я увидела его глаза, блещущие сожалением. С каждым его словом мне как будто вбивали по гвоздю в сердце. Арсений Сергеевич сделал пару шагов, обогнув меня, и оказался около стола, опираясь на его угол рукой. — Я тогда ни о чём не думал, ты знаешь. Делал всё на автомате, как знал и умел. Там уж точно не до мыслей было. Надо было тебе всё с самого начала рассказать, извини. Я боялся, как бы смешно это не звучало. И тебя расстраивать или пугать не хотелось. Я бы в здравом уме никогда не... Но здесь особый случай. Ещё раз извини за это всё. Он помотал головой из стороны в сторону, словно пытаясь выкинуть это из головы. Я впервые видела его настолько подавленным. Арсения Сергеевича словно в угол зажали и грозились убить. У него будто не было вариантов избежать этого, хотя уход из школы не самое страшное событие. Я не могла судить, но мне казалось, что есть вещи и хуже. Попов стоял напротив, опустив голову в пол, и шумно дышал. Вдохи разбивались о стены кабинета, как капли дождя об асфальт в самый пасмурный день, когда тучи не уходят с небосвода, преграждая путь всеми любимому солнцу, а гром с молнией сопровождают всех смельчаков, вышедших на улицу, каждую минуту в сутках. Я боялась лишний раз шевельнуться, чтобы Арсений Сергеевич не вспомнил о моём существовании и своей откровенности и не выставил меня за дверь. Я осторожными шагами подошла к парте, на которой лежал мой пакет с заготовленным подарком, и стянула его оттуда. Крепко сжав в руках цветной целлофан, я вернулась на своё место. — Я ни в коем случае на вас не сержусь, не держу обиду и не боюсь. Случилось и случилось, время вспять не повернуть. Тем более, что сожаления здесь излишни, потому что вопрос жизни и смерти стоит выше любой рациональности. Вы не вкладывали в это ничего, а я даже не знала до последнего, так что считайте, будто бы ничего не было. Это будет наша, но всеобщая тайна, которую мы унесём с собой в могилу, — я улыбнулась. — Но я не об этом. Посмотрите на меня? — я пригнулась, пытаясь заглянуть Попову в лицо. Он послушно поднял голову, кивая. — Помните, мы когда-то на кухне у вас говорили о своих мечтах? Вы тогда ещё про свою семью рассказывали. — Помню, конечно, — победа! Арсений Сергеевич улыбнулся, и его взгляд потеплел. — Я всё-всё, что вы говорили, запомнила... — Это угроза? Лёгкий смех разнёсся по кабинету, развязывая канаты, стянувшие внутренние органы. — Нет, не волнуйтесь. Я хотела сказать вам спасибо за то, что вытащили меня тогда из отвратительного состояния, что всегда были рядом и не бросили. Фактически, дважды я чуть было не отбросила коньки, и это «чуть» — ваша заслуга. Только благодаря вам я стою здесь, дышу и существую. Но так как я не умею красиво выражать благодарность и толкать душераздирающие тосты, я решила воспользоваться другой своей способностью и на шаг приблизить вас к вашей мечте, — я подцепила край холста и вытянула его из пакета, демонстрируя замершему Попову, который внимательно меня слушал. — Это Казанский собор в Санкт-Петербурге, который легко просматривается и узнаётся. Не скажу, почему выбор пал конкретно на него, но в чём я точно уверена — он приблизит вас к городу мечты и, может, подтолкнёт на переезд. Пусть частичка города будет у вас дома напоминать о том, как можно и нужно быть откровенными с людьми, — я взглянула в его ошарашенные глаза, пристально разглядывавшие картину. — Сзади есть ещё мои комментарии по поводу... По поводу всего, но обещайте, что прочитаете их дома, а не при мне, иначе мне будет очень неловко, стыдно и вообще... Это теперь ваше! — я отдала ему холст, оставляя пакет на парте. — Кристина... Я... У меня нет слов. Это невероятно... Сколько времени ты на это убила? Не стоило... Я же... Спасибо... — дара речи лишилась не только я. Попов легко провёл пальцами по немного шероховатой поверхности лака и поджал губы, слегка улыбаясь. Снова закрылся. — Это безумно талантливо. Мне кажется, что ты бы могла это даже продать выгоднее. Не верю, что получил такое бесплатно. — Придётся поверить, — пожала я плечами. Осталось последнее. То, за чем я изначально сюда и явилась. Слегка влажные ладони и бешено бьющееся сердце отговаривали меня, но отступать было поздно. Я собралась с силами. — Арсений Сергеевич? — Да? — он отложил картину и вернул взгляд на меня. Я сделала шаг ближе. Первый удар, оглушающий мозг. — Знаете, ещё в начале года я бы не поверила в то, что скажу сейчас. Возможно, это глупо, а поступок — крайне безрассудный, но я должна. Я не могу держать это в себе. Я устала. От всех и вся. Учиться, жить, быть, слушать и слушаться. Моим единственным поводом оставаться здесь были вы. И никто другой. Меня в этой школе теперь вообще больше ничего не держит! — голос сорвался. — Я хочу не думать о последствиях. Заранее прошу прощения за то, что сделаю сейчас. Тем более, что официоза уже нет никакого. По документам всё нормально. Сердце и разум сплелись в одну эмоциональную кучу, которая ярко подсвечивала одно лишь слово: действуй. Не дав опомниться и понять смысл сказанный мной слов, я привстала на носочки и дотянулась своими губами до его, сплетая нас вместе. Это не был мой первый поцелуй. Почётный дебют я отдала Ване, когда мы оба пытались научиться этому для свиданий. Выходило отвратительно, но вскоре мы наловчились. Между нами не возникало никаких стеснений или барьеров после этого. Чувств — тем более. Друзья друг другу во всём помогают. Но сейчас передо мной стоял не друг и не парень. Сейчас я целовала и, Бог ты мой, чувствовала ответ от совершенно иного человека, который до последних событий был другом моего отчима, моим классным руководителем и учителем, нянькой и просто тем, кто был старше. Мне не хотелось разрывать поцелуй, таящий на кончиках губ горько-сладким вкусом. Не так я представляла себе всё это. Да я вообще никак не представляла! Разум велел прекращать, а сердце быстро затыкало его, твердя не отрываться, потому что ответ есть. Дан, если не зелёный свет, то хотя бы жёлтый! Арсений Сергеевич до сих пор не оттолкнул меня. Скорее, наоборот, — прикрыв глаза, он ответил. Мне даже пришлось податься головой назад, потому что напор спереди был сильнее. Или мне казалось? Не знаю, но с уверенностью я могла заявить о том, что это был самый чувственный, самый нежный и в то же время самый желанный поцелуй в моей жизни. Даже несмотря на лишённые движения губы и обстоятельства. Нос к носу, дыхание на двоих. Я громким выдохом я отстранилась и сразу отвела взгляд. Точно ли это не было ошибкой? Может, зря? Хотя... Если бы кто-то был против, то не отвечал бы. Голова взрывалась от такого количества вопросов самой себе. Я чувствовала, как мои щёки горели адским пламенем, а лёгкие спёрло от задержки дыхания. Короткими вдохами я набирала кислород и, прижавшись бёдрами к парте, пыталась удержаться на ногах. — Я... Мы... — я сглатывала после каждого слова. Они не хотели становиться связанным предложением. — Я не должен был... — Попов опёрся руками о свой стол и зажмурился, борясь, видимо, с желанием ударить себя головой о него, да посильнее. Арсений Сергеевич повернулся ко мне, и я увидела в его глазах, помимо лихорадочного блеска, сожаление. Снова. Пришли к тому, с чего начинали. — Я понял тебя. Я не должен и не могу отвечать тем же. Стыдиться не нужно. Такое бывает, и... — Арсений Сергеевич набрал в лёгкие побольше воздуха, чтобы хватило на последнюю фразу. — Почему? Что не так? Какая сейчас разница? Между нам столько произошло! Не может не заискрить... — мои глаза наполнились слезами, а в носу неприятно защипало. Я прикусила язык, пока моё сердце упало на цокольный этаж, разбиваясь на миллиарды осколков. Он не может... Стыдно? Такое бывает? Молчание. Секунда. Две. Три. Глаза в глаза. Выдох. — Это пройдёт.