Глава четвертая: Девятка

— Когда мы прибыли к девятой станции распределения, ее все называли “Девяткой”, мне казалось, что все началось слишком быстро. В один миг моя жизнь, и жизнь других, необратимо изменилась. Я чувствовал, как жизнь утекала, сочилась сквозь пальцы, а сам я стою на обрыве и вот-вот свалюсь в пропасть. Я был животрепещущим красным водопадом, и литры крови неслись в пустоту, в чертову полость льда. Реки крови стекались в Крикалев.  Лица вокруг меня были тревожные, все метались туда-сюда, как черви в трупе: что-то искали, бегали, выворачивались наизнанку в слезах и истериках. Я видел, как женщины цеплялись за мужчин, моля их о пощаде; о их личной пощаде, ибо вытерпеть безоговорочную потерю дорогого человека – что может быть хуже? Особенно понимая, как по-скотски он умрет – ни за что. Женщины, одна за другой, жены, матери и дочери – все проиграли свою битву за своих мужчин на Девятке. — Как же ни за что? — возмутился Легат. — Крикалев, как раз-таки, что-то. Владеешь им, владеешь всем. Это каждый адмирал понимает. — Все, что с ним связано, вызывает у меня глубокое отвращение, ненависть и злобу. Ты, и я сам, наш разговор – все мне настопиздело, все осточертело. — Ты – это ты, ничего с этим не сделаешь. Это в твоей голове. А что насчет остальных? — Знаешь, на Девятке мне повстречался мужчина, лет пятьдесят ему было, если не больше. Волос на его голове было мало, они едва ли прикрывали его лысину. Он был седым и старым. Небрежная борода постоянно цеплялась за воротник старого мундира. Взгляд у него был уставшим, мертвым; но своими все еще ярко-зелеными глазами он смотрел мне прямо в душу.  Я не знаю, почему они были такими, это не был их естественный цвет. Поверх его мундира я видел бронежилет, в котором было несколько дырок. Одна возле сердца, вторая ближе к брюшине. На плече у него висело ружье, а на кобуре болтался старенький револьвер. Все это, и он сам, были потрепанными, измученными, но все еще рабочими, живыми.  Данила, в шутку, спросил, стреляет ли его оружие. Старый солдат достал из мусорного ведра пустую банку, и попросил Липского подержать её в руке. Через несколько секунд солдат точно попал в банку, не размазав кисть Данилы по окрестностям. Как он сказал: “его научили стрелять так”. Мне показалось, что это было единственным, что он умел делать.  Стрелять. Просто стрелять… Однажды старый солдат ушел из дома. Не хотел идти по стопам отца и торговать тряпками с соседними станциями. Вся эта хуета вокруг денег ему была ненавистна, поэтому он ушел в армию Коалиции. Старый отслужил весь стандартный срок в три года, а потом остался.  Он сказал, что его пугала гражданская жизнь, он не знал, кем он будет там. Не знал, чем ему заниматься. Его глаза, все также ярко-зеленые, видели, как его сослуживцы уходят и приходят, а он все также военный, все также на службе. Он видел, как одни взлетали по военной карьере, а потом умирали, а другие просто умирали, в самых ничтожных условиях, в самых низких званиях. Ему за годы службы не раз предлагали осесть в штабе, но тот каждый раз отказывался. Ему все говорили, что он искал смерть, хотел ею быть, сблизиться с ней в этом черном танце, чтобы все под его ногами крутилось и верещало. Но костлявая забирала всех, кроме него. А зачем он ей? — Смерть – два берега той реки, в которой мы все оказались. С нее все начинается, ею все заканчивается. Я уверен, он найдет свою, это неизменно, — сказал Легат. — А что насчет твоих товарищей? Вы просто так взяли и сдались, уйдя с Зари? — Ты штабная проститутка и ничего не понимаешь. Чтобы ты сделал, оказавшись в условиях, когда величественное уебище склоняется над тобою? Убежишь? Спрячешься?  — Вы могли отказаться, и умереть за родную станцию, а не за Крикалев. Не думал об этом? — Мы были напуганы. В страхе человек готов совершить что угодно. Ты, как бывший посол Капитана, знаешь об этом. И знаешь очень хорошо… Ты бы сделал то же самое – склонял нас силой, давил на мозги, вытаскивал все сущее из людей, лишь бы амбиции свыше удовлетворялись. Или даже твои собственные. — Ты оправдываешься, — Легат закинул ноги на стол. — Бесконечно ищешь причину. А она — внутри тебя. И все-таки – что было дальше? — Мы искали офицера, который занимался транспортировкой людей в Крикалев. Вишневский ему объяснил, откуда мы, и по какому приказу здесь находимся. Долго не церемонились. Уже скоро мы окажемся в грузовой подводной лодке, что доверху набита молодыми ребятами, сопливыми и готовыми наебнуться внутрь себя при первом обстреле. Они еще не знали, что их ждет, но были вдохновлены сладкими речами, а больше всего – денежным вознаграждением. Условие всего одно – выжить. А дальше перечень целей, за которые можно схлопотать премию…  Мне казалось, что вся наша троица – единственная, кто двигалась на бойню из соображений безопасности родины, нашей маленькой Зари, которую война разрывала на части уже сейчас, вот прям здесь. Я не мог принять всю необратимость. Нам выдали стандартный комплект, состоящий из тактического бронежилета, легкого шлема и формы солдата Коалиции. Я чувствовал себя неуютно, надевая все это, но как окажется потом – это малое, с чем придется столкнуться. Я все время думал про старого солдата, о его пробитом бронежилете возле сердца, о его глазах.  Это будто был знак, предзнаменование. Пару суток мы просто плыли до Крикалева. Я большую часть времени спал, но сны мои были тревожными. Я все время видел войну, в том или ином виде. Она представлялась мне окровавленной тварью, чья пасть все жрет и жрет тела людей, все никак не насыщаясь. — Слушайте, парни… — неуверенно начал Липский. — Что-то я думаю, и мысли мои плохие. — И о чем ты думать? — спросил Штормов. — Я думать о том, что мы зря на это подписались! Надо было сдохнуть на станции, но никого не пускать. Надо было мне и Троицкому как следует обстрелять их всех, все патроны потратить, а когда те закончились бы, стрелять из автоматов, а потом кидаться в них ножами. Или ботинками. А потом кулаками забить их. А не стало бы рук, отбиваться головою. А там уже, глядишь, вся армия Коалиции падет перед нами! — Заткнись, — шепотом отрезал Вишневский. — Хочешь, чтобы все это услышали? Я тоже думал над этим. Ну снесли бы они Зарю к чертовой матери, глядишь и лучше было бы для всех, сняли бы напряжение в регионе. Я думал о том, чтобы загрузить реактор. Никто бы не почувствовал боли. Все было бы быстро… Но наш администратор крыса, слабохарактерное создание. Он просто испугался. При мне этот ублюдок расплакался. Потом он мне показал уведомление Коалиции, и я понял, что администратор знал о прибытии Посла. — То есть как знал?! — вскипел Липский. — Что ты имеешь ввиду? — Мы могли подготовить оборону. Мы могли просто все убраться на челноках прочь, заложив по всей Заре взрывчатку. Мы могли… — Хватит, — сказал Штормов, и все поутихли. — Мы уже здесь. Мы можем выжить. Мы можем сделать что-то, чтобы спасти себя сейчас. Возвращаясь к прошлому ничего хорошего не получать. Я знаю, что значит прошлое.  — А ты? — и Липский обратился ко мне. — Ты чего молчишь, а? Это ты мне сказал не стрелять!  Я ему не ответил. Эти слова впились в мою голову, я их прокручиваю изо дня в день.