Уходящая Эпоха

— Спасибо вам огромное, пан. — просипел Тибо. — Моей семье угрожали. Колотун и Копыто. — Да это неслыхано! — вскричал кабатчик, он же тайный агент, верно прочитавший жесты Бреннера — перевёрнутые вверх адлером монетки, расчёс волос ногтями и подбородок в кулаке. «Я жандарм», «Смертельная опасность» и «Прошу помощи», а также выписаные на столешнице пивом 3-55. — Водички, водички вот выпейте. Холодненькая, с колодца. Нет, вы слышали, ребята? — обратился он к морякам. — Угрожать семье! Эти негодяи преступили последние понятия! Вода вернула Бреннера к жизни. — Жена, две дочери и брат жены? — деловито уточнил Лаузен. — Верно. — Сейчас телефонирую, поставят пост. До утра всё равно решительно нельзя найти тайного убежища. — Это почему нельзя? — возразил гауптман Штейнберг. — Прошу в автомобиль, герр лучший сыщик города. — Он подмигнул. — У меня прекрасное поместье в уединённом месте. Его и друзья-то не сразу находят, а враги точно не найдут. И пост мы оставим там. Усиленный. — Херр хауптман… — Не стоит так тянуться, право. Можете и паном звать, это всё равно. Мы друг друга по фамилии зовём или вообще — коллега. — Коллега Штейнберг, пан Дибич-младший сказал, что в моём рапорте есть психоаналитические выводы, а ведь его подробно читал разве что писарь этот, Роберт. Брови начальника взлетели вверх: — Лаузен и Маутцен, навестите нашего счастливого коллегу в его тёплом домике на Брониславской и выясните этой прелюбопытнейший момент. Марек, пан лейтенант рассчитался? — Конечно, никаких претензий. Заходите ещё, пан! «А что, это недурной вариант. У пани Шимановой мне теперь делать нечего».

***

— Эли, собери девочек. На несколько дней вам придётся уехать. Эти господа позаботятся, чтобы никто вас не обидел. — Да меня же со службы выкинут! — заныл братец. — Или в провокаторы запишут. — Мы сообщим в порт, что тебя задержали по подозрению в поджоге фабрики. А откажут от места — устрою, так и быть. — Прорычал сонный злой Гроубер. — В Реминден, к братьям. Там тебе пиво сосать не дадут и дурью маяться — тоже. И только вякни мне, социалист недоделаный!

***

Штейнберг развил просто неописуемую деятельность. Он лично поднял из постели ночным звонком оберста Залевски и обрисовал ему перспективы перехвата аппарата и самого инженера слетевшим с катушек фон Мальтбургом и его людьми. А также опасностью утечки из дырявого управления. Оберст вскипел и давление в котле подскочило до красной черты. Он прибыл в управление вместе с начальником сыска, подхваченом по дороге в низкий стремительный автомобиль оберста. Трещали телеграфные аппараты, звенели телефонные. Агентуру подняли на ноги. В час ночи агент «Семёрка Бубей» передал сообщение — фон Мальтбург куда-то собирается с целым отрядом. Замечены Копыто, Колотун, Ежи Шиман, Михель-кривой. Последним трамваем прибыли три десятка разбойных морд, вроде откуда-то с предместий. Во дворе ждут два автобуса, здоровенный пятитонный «могул» с крытым кузовом, три автомобиля новейшей конструкции. — Герр граф времени даром не теряет. — криво ухмыльнулся Вернер. — Это ребятки Шимана, их и ждали. — А зачем им два-то автобуса? — недоумевал белобрысый Лодочка. — Тридцать влезут и в один. — Дорога больно дальняя, тридцать это битком, не поспишь. Да и как бы это не с пригородных линий — на двадцать с чем-то мест. В горах его длинные межгородские не пройдут. — А «могул»? — спросил Лодочка. — У него ведь аж четыре оси! — Мул ещё не там проедет. — вернувшийся Альфред бросил на спинку стула свою кожанку. — У него все оси поворачиваются. Управляемость отличная. Был бы шофёр, а не прослойка между лавкой и рулём. — Герр Гроубер, щеночек сознался. — Били? — осведомился Вернер, разворачиваясь всем телом от стола с телеграфным аппаратом. — Дерек ему в глазки невинные заглянул. Коллеги, кофе не варили? — На чём? Буфетная заперта. — мрачно ответили из дальнего угла под стук игральных костей. В ожидании приказов господа охранители коротали время как могли. — Дерек, может в кафе успеем ночное? — Сиди. А то успеем как раз на гауптвахту. Пропел телефон. Трубку снял чернявый Вирен: — Политический. Секунду. — он протянул рожок Вернеру. — Тебя. Штернберг. — Слушаю. — Вернер с пол-минуты слушал командира. — Яволь... Яволь. Отбой. Вернер повесил трубку и потёр руки: — Ну всё, господа. Труба зовёт. Марш-марш! Получаем грифонки с карабинами и по машинам. Под наш ма-а-аленький оркестрик заказан экстренный состав.

***

— Копыто и Колотушку можно хоть сейчас брать. — рассуждал Вернер Гроубер, раскинувшись на деревянной лавке в вагоне 3го класса. — Эли их узнает, угрозы подтвердит. Но самое большее, что за это светит — полгода тюрьмы. — Копыто — оборотень, Вернер. Он просто перекинется и смоется. Иначе первое же магосвидетельствование — и крепость навечно. — Но прошёл же он его в армии. С чего ты вообще взял, что он перевёртыш? — Томас — это же Томаш, только на браннский манер, верно? — Верно. Или Тома на люцианский. — Понимаешь. — Тибо опёрся локтем о нижний край рамы. — Томас у Йоси не так давно. До войны — а я на Ведьмачках больше двадцати лет — у него были другие люди. А больше — нелюди. — Наслышан. — ухмыльнулся Вернер, лениво следя за тонкой красноватой полоской над летящим по обе стороны густым лесом. Новейший паротурбоэлектровоз сообщал экстренному поезду невиданную прежде скорость в сто сорок лиг за какой-то час. Мощная хищная рыбообразная машина рассекала тьму ярчайшим прожектором, дым сдувало бешеным напором ветра и непривычно глухо стучали колёса — вместо цилиндров с дышлами локомотив двигался посредством электромагомоторов с клеймом «ЭТО». — Полтора десятка орков, около десяти ундманов только в ближнем кругу. Был гоблин-знахарь, но он умер ещё в восемьдесят втором, кажется. — А люди были? — Конечно. Михель, Рыбка и Колотун. Только ходили они под Руггом, орком. Ругг и был одно время управляющим, хотя числился некий Ульрих Невель. — А Томас? — Вот он уже после появился, года два назад. Регер тоже примерно тогда же, Ольгерд-моряк — примерно с восемьдесят пятого. Он правда был военным моряком, но его так изуродовало, что списали вчистую. — Михель с Колотуном и Рыбкой не воевали? — Рыбка погиб в начале войны. Колотун отбрехался поддельной язвой, а Михель сунул кому-то и всю войну писарем просидел на тех же складах, что и наш дорогой Петер. — Ублюдки. — прорычал обер-лейтенант. — Орки все на фронт пошли. В этом отношении у них жёстко. — Да, орки были самые надёжные парни. — Ругг и Дрегр вернулись раньше, но и ушли на запад прежде всех. А остальные, кажется, даже в Альвигейл не заезжали. Йося устроил перевозку на запад всем мобешским нелюдям и договорился с волчаками. — Странное, Тибо, у меня к нему отношение. С одной стороны дед справедливый, помогал кому мог, а с другой — такое творить начал — хоть венок животворящий выноси! — Он безумен, Вернер. По-другому я это объяснить не могу. — Тибо вздохнул. — Уходит эпоха. Их эпоха! Благородных и всевластных господ. Пришла эпоха купцов и инженеров. Он не перенёс того простого факта, что его слово, слово фон Мальтбурга, в нынешнем Мобеше весит в сотню раз меньше, чем в довоенном. До войны он двигал бровью и тот же Бруно Краувиц бежал к нему извиняться, вообще не зная за собой какой-то вины. Сейчас Войцех Кравиц пошёл поперёк его запрета. Да что Краувиц! Свой же зять, пан Дибич! А этот засранец Гробичек? Явиться в оплот всевластного господина этих мест и угрожать. Да ещё и деньги требовать. Да в семьдесят восьмом о таком и помыслить было невозможно! — Так он за этим ездил в Мальтбург? — Именно из-за этого Йося с Хельмутом примчались в Альвигейл среди февраля. Несмотря на три пересчитаные задницей лестницы, Гробичек не угомонился. А оставшийся без присмотра пан князь телеграфировал Войцеху и тот выслал автомобиль за «Лучом». — Не стоило ему селиться у старой гадюки. — покрутил головой Гроубер. — Семья. Долгие годы добрых отношений. Общее горе после смерти фрау Вильгельмины. Полагаю, дед уехал из замка ещё более-менее уравновешенным. Но тут добавился наглый Бальдур Хольт. И это окончательно перевернуло мозги Йосе. Кстати, Томас добился своего — Хольт-старший покинул город. — А младший? На Белорозах сказали, что его не видать и не слыхать. — А ему наш ринек устроил мужскую немочь. — Вот скотина какая! Как ты его назвал? — Ринек — это лисий оборотень, Вернер. Они немного умеют колдовать сами. Отвод глаз, лёгонький морок. Но в сказках ещё говорилось, что пани-ринеки умеют приворожить к себе мужчину. — Ну и как ты догадался, что Томас не бранн, стянувший документы и медали, а оборотень? — Ринеки не умеют выговаривать «ш» и «ч». Почему — вечному ведомо. Заменяют, обычно, на «с». Где мог взять аусвайс вчерашний обитатель леса? Да только у деревенского старосты — они имеют право выписывать временное удостоверение личности. Но «ш»-то наш друг хитрый сказал как «с»! Вот и вышел Томас вместо Томаша! А в городе писарь записал, как было в той бумажке. Надо ему очень уточнять! Фамилия же вообще по роду. Сад-ринек. Приставка не поймёшь откуда, а дальше прямое признание. — Как его на призывном не раскрыли? — Да просто. Он мог призываться году этак в восемьдесят первом, когда гребли всех, лишь бы не одна нога. Тогда, по-моему, вообще не проверяли. Лёгкий юркий парнишка — в кавалерию! — Тибо перевёл дух. — Он, скорее всего, в дозорах и разъездах отличился. Там лису равных и быть не могло. Тем более, с умением глаза отводить. Вернер молчал, размышляя о чём-то своём. Вагон гремел и раскачивался. Люди вокруг, в большинстве, дремали. Если бы не качающиеся на крюках карабины и серо-жёлтые жилеты на всех проезжих — обычный ночной поезд. Наконец обер-лейтенант спросил: — А почему ты его не сдал? — Вернер, я двадцать три года чисто в гау Верхний Фонтан. Там была небывалая, не похожая ни на один другой гау, обстановка. Атмо-сфэра, как теперь говорят. Есть Йося — добрый круль. Есть орки — справедливые, но малость драчливые ребята. Есть ундманы — деловитые, работящие, скрытные. Есть немного гоблинов — вороватые, грубоватые, но лекари знающие. Зуб выдрать или язву прижечь — это к ним. И лавку подломить — это тоже к ним. Есть люди. С очень разной, но всегда чем-то интересной судьбой. Обедневшие дворяне, бывшие артисты, учёные, лесные объездчики, колдуны, моряки… Там было множество миров, сплетённых в один. Он играл такими красками, что погрузившийся в него, принятый им, погружался в небывалое. Как в перины старые. Все в пятнах, но ужасно тёплые и уютные, несмотря ни на что. Ни на воровские дела, ни на стычки, ни на какие-то старинные обиды и тайны. Ведьмачки брали тебя и переваривали по-своему. Это было настоящее очарование, Вернер. И весь Альвигейл был такой же. Множество миров удивительно уютно сплетённых в один. Бреннер опустил голову: — Заводы и война поломали этот мир. Он начал рушиться с наступлением прогресса. — Глухо и безнадёжно сказал сыщик. — Мне достались уже обрывки и осколки, которые я пытался сберечь и сохранить в душе. Умирал мой город, мой Альвигейл! Я ненавидел каретников и алхимиков, ненавидел кондитеров и коммерсантов. Они убили мой Альвигейл. Альви моей юности. Мои рассветы над морем, тихие пыльные улочки летнего полудня и ранний зимний вечер в соборе. Я пел когда-то в хоре, Вернер. И я ещё помню старые рыбные склады на Чешуе, где сейчас Эспланада. Помню старые домики в садах и Вдовью Гору в сирени. Я думаю, Вернер, что пан Йося испытывал то же, что и я. Но ему пришлось труднее. Этот город не просто жил в его душе, он являлся основой его души. И он сломался. Это уже не тот мудрый пан Йозеф, которого мы знали. Как и от моего города остались лишь жалкие осколки за буфетом. Тибо поднял глаза на остолбеневшего от таких откровений приятеля: — В Альви и окрестностях осталось немного из тех народцев. Они не смогли расстаться с родиной. В основном это четвертинки и осьмушки. Но есть и совершенно невероятные существа. Одно время на Языке жила пара, от которой нынче бы барышни в обморок упали — ундманн и орчиха. И все вокруг считали это обыденностью. Ну сошлись и сошлись. Живут, деток растят, любят. — Их дети? — Вернер не верил своим ушам. — Да. Я знаю где они скрываются, но никогда не выдам. Они часть моего Альвигейла. Часть моего Мобеша. Часть моего Арганда. Поэтому я не выдал изуродованого войной ринека. Поднимется шум — пострадают и они. Мапо не спит, лишь уши прижало. Только дай повод — они их развернут и начнут косить. И многие пойдут по дороге слёз. Сам-то не боишься, потомок волчардов? Обер-лейтенант Гроубер потерял дар речи, глядя на маленького худенького грустного человечка, как на небывалое чудо. Над лесом взлетел сотрясающий всё и вся рёв дракона — стальное воплощение эпохи прогресса на полном ходу пролетало по обходному пути мимо белого ажурного вокзала станции Аршаль.