Пёс Режима

— Тибо. — хриплым срывающимся шёпотом начал офицер. — Я даже не буду спрашивать как ты догадался. Ты меня сейчас размазал по стене не хуже снаряда. Тебя всю жизнь считали туповатым хитроватым лентяем, ничего больше. Теперь я понял зачем ты создал себе такой образ. Не хотел уходить с Ведьмачков, где до самой войны сохранился твой старый Альви, твоя перина, твой мир. Ты научился отличать малейшие оттенки в этой картине и играть на струнах, как на арфе, да? Но почему тогда ты решился рассказать мне? Ведь доверие Йозефа для тебя было ценно. Наверное. — На Ведьмачках дурили чужих, а не своих, Вернер. Я давно им был свой с маленькой оговоркой. Но с оговоркой там почти все были. Этакий внутриквартальный договор. У меня с самого начала вертелась мыслишка, что Адвокат врёт. То ли он переиграл, то ли что. Не могу я это и сам сообразить. Не тот оттенок проскочил, не та нотка. А потому у меня было полное ведьмачковское право сыграть контр-игру. И я просто не ринек, а в квартиру Гробичека попасть очень хотел. — Ты знал, что мы найдём там это шайсе? — Догадывался. Томас Садринек с Серебряной Звездой сразу меня насторожил. Я и понятия не имел, что есть такой орден. — Но не та нота, верно? — Верно. Садринек носил честно заработаные «Стальные Копыта». И тут вдруг появляется с каким-то непонятным знаком. Странно? Да более чем. А когда оказалось, что восьмилучёвка это концентратор, то тут и щёлкнуло в черепушке моей бедной. Только я не помнил, какой дар у хитрого народца. — В наших краях тоже кой-чего до войны было. — вздохнул Гроубер. — Лесные ведьмы, горные феи. Или наоборот? Нет, не вспомню. Это мои братья и родители знают, а я давно оторван от корней. Но рогуль меня задери, Тибо, ты, оказывается, не подставка под пиво, а даже очень интересная книжка, только обложка затёртая и грязноватая. Стоит себе на полочке в уголочке, а случаем откроешь и всё — пропал навеки. Ты не пробовал писать воспоминания? — Ну какой из меня мемуарист? Не смеши Вечного. — Не скажи. Альфред с Дереком вообще-то образованые ребята. Они в курительной так восхищались твоей беседой с этими гадюками. Мол, хоть книжку с тебя пиши. — А почему они в жандармерии? — Недоучились, война помешала. А потом… ты и сам видел выживших со сгоревшей душой. — Пустые глаза. — И чёрная пустыня боли вместо сердца. Они пошли туда, где брали. Просто вместе. Как и воевали вместе. Как и живут вместе, Тибо. Не нам их судить. Бреннер прикрыл рукой опухшие глаза: — Я никого не сужу. Они выжили и получили право на свой лучик жизни. Как и все, кто это вынес. Или не вынес и сломался. Мы все хотим лучика, Вернер. Лучика, который согрел бы наши выстуженые души. — Тибо, ты не книжка, ты целый мир. — Гроубер резко выдохнул. — Вот и болота пошли. Где-то здесь могила Томаша-Некроманта? — Да. — Бреннер не отнимал руки от глаз. — Справа от линии, а не слева. Его башня была у леса. И он был тоже, кстати, Томас, а не Томаш. Может, тогда так говорили? Не знаю. Любой человек — мир, Вернер. Просто у одних в мире гора хлама, у других — чёрная пустыня, у третьих — бабьи жопы и всё. — Интересно, что в мире у Петера? — усмехнулся жандарм. — Пепел отгоревшей юности и куча мусора, набросаная всякими фройлян социалистками. Бочка дрянного пива и паровая машина. Гора промасленной ветоши, бессонные ночи в терзаниях и обида на весь мир. Он был интересным в молодости, стал занудой в зрелости и умрёт несчастным, больным и нужным разве что Эли. И он это прекрасно знает, Вернер. Просто признаваться не хочет. Не хочет выныривать из проссаной, но родной перинки. — С ума сойти. О чём могут беседовать два жандарма в поезде, который везёт их на магическую битву. — Пса прогнившего режима. — поправил Тибо. — Что, прости? — Два пса режима. Кстати, Йося сказал, что не взрывал фабрику. — Пффф, конечно нет. Зачем? Шиман его человек. Куда он штрайков пошлёт? На угольки? Ему надо было сорвать переговоры. Он и сорвал. Так-то не Удо, а старик, наверное, прикинул бы убытки и пошёл на какие-то уступки. Но ребятки наверняка начали хамить и угрожать. Вот и всё. — Тогда кто же её подпалил? Божена Прашкова? — Божена, судя по всему, на окладе у пана нотариуса. Либо случайность, либо какой-то пьяный дурак, либо был кто-то ещё, кого мы не знаем. — У Гробичека бывали ещё две панёнки. Гаумистр как-то проверил их паспорта. Где-то тут у меня записано… — Тибо вслепую полез за памятной книжкой. — Ирэн Тодденботтер и Регина Ашмайсен. — Вернер прищурил глаз. — Никогда не слышал. Ладно, воротимся, возьмём в разработку. Может судмаги что подбросят. — Адвокат сказал будто «ЭТО» — штаб РСТП на севере. — Врёт. Бросил кость псу и всё. Пара-тройка активистов там сидит, но чтобы штаб — это уж слишком. Просто там герр директор уж больно благодушный. Академический чародей. Не командир. Вот и плевать ему куда его коммивояжёры ездят. Обежал десять городов, привёз один заказ, значит работает. Вот им и раздолье в этой конторке. Ты мне вот что скажи, Тибо. Ты уверен, что Вацлав Дибич у Реминдов? — Нет. — Тибо чуть сдвинул ладонь и показал хитрый глаз. — Как — нет? — опешил Гроубер. — А зачем ты тогда туда Йосю отправил? — Затем, что лет десять назад, Вернер, мы с Эли и Криштой поехали в Аршаль на Зимнее Равноденствие. Криште было года четыре. Да, одиннадцать лет назад. За год до войны. Ну, ты знаешь праздник зимнего солнца. Коньки, карусели, горячие пирожки с лотков, глинтвейн в фарфоровых кружках. Чаепитие на деревянных открытых верандах. Двенадцать раз бьёт пушка. Музыка играет. Все замёрзли, но все чуть выпивши, весело. — Сыщик чуть-чуть улыбнулся. — Эли купила Криште игрушку-новинку. Не механическую, нет. Тогда только появились набивные зверюшки. Дочка прямо прикипела к этому зайцу. Мы уже собрались уезжать, шли к станции. Кришточка была просто счастлива. И вдруг на нас налетел какой-то дрянной мальчишка, разодетый, что твой принц, вырвал из ручек Криштины зайца и побежал к карете. Роскошная такая, вся в золотых завиточках и листиках. Я рванул за ним, Криштина в рёв, понятное дело. А в карете сидит такой надутый важный недомерок: «Пауль, что за манеры? Я вам куплю всё, что пожелаете. Отдайте эту дрянь нищим». И ручкой взмахнул так брезгливо, да ещё добавил: «У них наверняка вши и глисты». — Мальчишка отдал? — Оторвал уши. Одним рывком. И швырнул остатки мне. Прыгнул в карету и был таков. Паровые кареты помнишь? — Конечно. — А это была магическая, совсем древность, но ухоженая. Явно за ней в три глаза каретмейстер следил. Лакеи ещё там на запятках стояли. Целых два болвана в ливреях навытяжку. Замёрзшие, но, видать, им шубы надевать не дозволялось, чтобы все видели — чья ливрея, чья карета. — Да рогуль с ними. С зайцем что? — Ну где там пришивать-то? Криштина рыдала всю дорогу. Даже огоньки и искорки Эли её не успокоили. Эли мастерица была на такие простенькие вещи. Без смысла, но милые. У нас до войны вся улица на праздники в её огоньках была. И Зимнее Дерево она тоже обвешивала искорками мерцающими. Вернер цыкнул зубом: — Пауль фон Эбсен, младший сын фон Реминда, верно? — Верно. И сам сучий сын со своими «вшами и глистами». Он ведь тоже батальный маг, и тоже все про это забыли. Служил-то толстяк по Экспедиции Транспорта! Чего-то там колдовал подальше от фронта. И так недурно дела поправил в войну, несмотря на оккупацию Реминдена. У пани Шимановой про то судили-рядили. Откуда и знаю. Ну вот я и спровадил пана Йосю к старому недругу. Они ведь давно друг на друга косо смотрят. Пауль, видимо, вырос и кое-что понял в реальном училище. А папаша — да рогуля с два. Пусть Йося на него налетит, задействует своих бандитов и никакие титулы его от тюрьмы не спасут. Ну, или от дома умалишённых. Особого, для чародеев. — А уши-то пришили? — спросил Гроубер, криво ухмыляясь. — Спрашиваешь! Утром зайчик сидел на подушке вылеченый мамой. У Кришты он до сих пор в комнате живёт. Но эти слёзы и презрение я надутому уроду никогда не прощу. Гроубер мотнул головой: — Нет, всё-таки надо подремать. Часа три ещё есть. Но Тибо, где всё же князь Дибич? — Без понятия. — Шулер вы, герр Бреннер! — Нет. — загадочно ответствовал Тибо. — Пёс режима!

***

За болотами поезд начал сбрасывать ход, пока не достиг обычных пятидесяти лиг за час. Пошли подъёмы, машине требовалась тяга. Полно коротких кривых, состав сильно кренится, где уж тут разгоняться! В голове стояли четыре крытых вагона, за ними вагон 2го класса и семь — третьего. Когда Гроубер проснулся, состав заходил в очередной туннель. Обер-лейтенант тяжело поднялся и побрёл в туалет. Потом вышел на открытую торцевую площадку. Солнышко было так себе, слабое, еле заметное через дымку. Холодно, ветер, какая-то мелкая морось. «В такую погоду не воевать, а у печки греться и сказки рассказывать. Но ветер-то какой. Горьковатый, с железом, с сырым дымком. Ни с чем не спутаешь реминдский ветер. Вон и Две Девы склонили друг к другу лесистые головы. А на том скате раньше были россыпи ягод, но потом их не стало. Говорят, сгубили рудники». Он закурил, опёрся на мокрые железные перила. «Бедный Тибо. Он всё ещё пытается забраться в свой старый город, а вот, едет, чтобы убить одну из частей его души. Понадморье пока остаётся с ним, но надолго ли? Зря я потащил его с нами. Как боевая единица Тиберий ничто. И Альфреда с Дереком не стоило брать. Неизвестно, как на них подействует бой. Они ведь не двое, два пол-человека по сути. Дерек — тело, Альфред — душа. Вот и держатся вместе, как бы заменяя один другому то, чего лишились. Лаузен потерял душу, Маутцен весь изрублен. Что с ним в плену проделали браннские орки — до сих пор неведомо. Но вряд ли что-то хорошее». Гроубер потёр небритую щёку, тоскливо взглянул на слабое солнышко, на белые склоны, бегущие совсем близко. «Ещё два моста и будем на станции. Оставлю-ка я этих троих с резервом. Ну их подальше от греха. Тибо дали «лефер», карабин он в жизни в руках не держал. Да и зачем он ему? У него главное оружие — мозги. Нет, ну как он держался в «Хвосте»! Ни малейшего почтения, самое большее — холодная вежливость. Кто же теперь займёт место герра Иоганна? А ведь найдётся кому занять. И это будут не Мальтбурги. Последний фон Мальтбург закончит жизнь в тюрьме или доме умалишённых. Лучше бы он умер сегодня! По крайней мере, уйдёт красиво. Он заслужил это. Многие годы не переступал черту и не давал другим. И останется легенда о добром и справедливом пане Йосе. Маленький кирпичик в стену старого Мобеша. Стену, в уголке которой пытался спрятаться Тибо». Он выбросил окурок и вернулся в полутёмный вагон.