Эпилог

Пятнадцать лет спустя…

      Расставленные у зеркала свечи мерцали в полутьме, едва подрагивая от лёгкого ветра, пробравшегося в комнату через приоткрытое окно.       На диване в углу гримёрной небрежно лежало сценическое платье — то самое, в котором она только что сорвала бурю оваций. Рядом на туалетном столике громоздились парики. Мирабелла пообещала себе привести всё в порядок — чуть позже. Ведь в гримёрке звезды не должно быть бардака… Но не сейчас.       Сейчас можно выдохнуть. Сейчас момент для тишины.       Она откинулась на спинку кресла, сняла серёжки, протёрла глаза и с облегчением — даже с лёгким торжеством — посмотрела на себя в зеркало. Макияж, заботливо нанесённый гримерами, слегка стёрся, под глазами виднелись тонкие морщинки, свидетельства усталости и пройденного пути. Но это её не тревожило. В свои тридцать семь Белла выглядела ослепительно — особенно после родов двойняшек. Но порой она позволяла себе быть обычной: уставшей, замученной и с неидеальной кожей и синяками под глазами. Когда-то ей казалось, что тело ей не принадлежит. Что оно — инструмент, мишень, обуза, отколовшаяся часть её души. Но теперь… Теперь оно стало её. Своим. Настоящим.       Но сейчас О’Коннел приняла себя. Нашла ту самую, такую долгожданную гармонию. Позволила себе быть живой и ни за что в жизни не пожелала бы дочери пройти через такие же страдания, какие перенесла сама.       Все те мучения в Инквизиции, а потом миллион интервью, которые брали у неё журналисты во время и после суда Аида, бередили рану. Но она с Киллианом ходила, ведь им платили большие деньги.       С облегчением распустив закрученный пучок, Белла скинула платье, осталась в белье и накинула любимый лиловый халат с мягкими перьями по рукавам. Потом засмеялась — звонко, по-настоящему, с тем восторгом, который бывает только у тех, кто долго шёл к своему месту под светом софитов.       Она обернулась, с недоверием и восхищением посмотрела на софу, утонувшую в цветах. До конца не верилось, что это правда.       Да. Больше десяти лет Белла боролась за место под солнцем, вырывала его зубами, ломала себя — и всё ради того, чтобы однажды наступил этот вечер. Те, кто когда-то говорил, что она и гроша ломаного не стоит, что её удел — стирать, варить, рожать и молчать, должны переворачиваться в своих захолустных могилах.       Ведь она смогла добиться того, о чём не мог мечтать ни один житель её деревни или Маунтин-Вилля — обожания публики. Белла всю жизнь думала, что её ненавидит этот мир, рвётся её уничтожить, растоптать, порвать, но она оказалась сильнее их.       Зрители любили ее голос. Игру. Песни. Образ. И, может быть… даже характер. Иначе как объяснить то, что театр вновь и вновь собирал аншлаги на её спектакли и оперы? Люди приходили не просто посмотреть постановку — они шли на неё.       Но сегодня был не обычный концерт или постановка, иначе ее руки не дрожали бы так сильно, а сердце не стучало бы с такой бешеной силой. Сегодня состоялась премьера первого спектакля, написанного женщиной… и ею была именно Мирабелла О’Коннел.       Да еще о ком — о ведьме! И это в то время, когда параллельно с парламентом существует гребаная Инквизиция.       Когда-то она и подумать не могла, что ей позволят не только говорить, но и писать. А её слова будут услышаны. Поверят. Поставят. И соберут все кассы. И это перед Мирабеллой мужчины будут стоять на коленях и умолять о том, чтобы она не покидала их, а не она — вся заплаканная, униженная и с волосами, накрученными на кулак. Белла не знала ни одной другой женщины в стране, которой удалось бы пробиться в этот мужской театр власти и контроля, и тогда стала хоть в чем-то первой.       Добилась того, что руководство Большого театра обожало ее, целовало руки, платило гонорары, от которых кружилась голова — всё, лишь бы их примадонну не переманили конкуренты. И в этом были виноваты только ее упорство, безумная работа над собой, чтобы из серой, запуганной мышки превратиться в роскошную диву, которую все уважают, над своими актерскими и певческими навыками… Ну, а еще капелька магии и очарования.       Мира коснулась кулона на груди — простого, серебряного, подаренного Киллианом пятнадцать лет назад на помолвку, когда у них еще совсем не было денег, и слеза скатилась по щеке.       — Спасибо тебе, Киллиан, за то, что подтолкнул к осуществлению этой идеи, — прошептала она, прижимая украшение к сердцу.       Именно он первый сказал: «Ты можешь». Ещё до того, как у неё появились подруги, ещё до признания, до сцены, до цветов.       О’Коннел поднимался среди ночи, когда Белла кричала от кошмаров, замирала в слезах и холодном поту, будто инквизиторы всё ещё держали её во сне. Потом — когда плакали маленькие дети по ночам. Он верил в неё, когда она не могла даже посмотреть в зеркало. Держал, когда она снова и снова падала — физически и морально. Отвлекал, веселил и полностью делил быт. Киллиан обеспечивал её после переезда в Салем, пока Мира билась, ища работу, училась дышать заново. Помогал ей адаптироваться в том первом, чужом коллективе в пекарне, где каждый шаг отдавался эхом тревоги. Учил доверять людям и прикосновениям, к добрым взглядам, к ласке и близости.       Он никогда не торопил. Ни словом, ни жестом. Даже тогда, когда она не могла его поцеловать. Просто ждал. Молча, терпеливо, с тем невероятным спокойствием, на которое способны только по-настоящему любящие люди.       А через год после переезда в Салем Киллиан оплатил ей не только репетиторов по вокалу, но и обучение в консерватории, а сам поступил в юридическую академию бесплатно.       О’Коннел действительно стал её второй половинкой — не только романтически, а в самом настоящем, жизненном смысле. Тем, без кого она не могла и не хотела представлять своё будущее. И, несмотря на всё недоверие к миру, к людям, к себе, Мирабелла ни разу — ни единого раза — за четырнадцать лет брака не усомнилась в его верности.       Неожиданно в дверь гримерки постучали и вырвали Беллу из мыслей: к ней заглянула помощница Элизабет.       — Миссис О’Коннел, простите, что отвлекаю. Вы, наверное, устали уже, но вам тут передали письмо от некой Кэролин Винслоу, — Мира подскочила, запахнула халат и с удивлением забрала письмо, поблагодарив помощницу.              — Хм-м, странно, не ждала ни от кого весточек, — заинтригованно хмыкнула Белла и аккуратно раскрыла его.       Она быстро пробежалась глазами по тексту, написанному дрожащим почерком, и ее сердце едва не рухнуло в ноги.       «Простите мою дерзость, я никогда не писала такие письма столь важным и уважаемым особам, как вы, миссис О’Коннел. Однако не могу удержаться от желания выразить Вам свою искреннюю благодарность.       Я долго не решалась обратиться за помощью в ваш приют и благотворительный фонд «Несломленные». Я всю жизнь работала гувернанткой в Восточном Салеме вслед за матерью, где со мной очень плохо обращались, ко мне часто приставал хозяин дома, но я банально не могла уйти и найти другую работу.       Так продолжалось до тех пор, пока этот человек едва не надругался надо мной, но я успела сбежать и посетила одно из собраний в вашем приюте для женщин, о котором слышала от соседки. Должна признаться: долго не решалась туда пойти. Страх, стыд и чувство ничтожности сковывали меня куда сильнее, чем холодные зимы или осуждающие взгляды.       Но, попав туда — в тот тихий дом с теплом в окнах и добром в голосах, — я впервые за многие годы почувствовала, что не одна. Я увидела на стене вашу литографию — с тем взглядом, в котором было столько твёрдости и света, что мне вдруг стало легче дышать. Кто-то шепнул: «Это мадам О’Коннел. Она тоже прошла через ад, но теперь спасает других».       С того дня я начала понемногу меняться. Мне очень помогли в вашем приюте: нашли безопасную работу, дали кров и еду, здесь мне не угрожает опасность. Недавно я даже позволила себе смеяться вслух. Никто меня за это не ударил.       Спасибо вам, Мирабелла О’Коннел. Если бы не вы, то меня наверняка бы уже не было в живых. Я ещё не свободна от прошлого. Возможно, никогда не буду. Но теперь у меня есть надежда. А её не было много лет.       Благодарю Вас за этот свет.       С глубоким почтением,       Кэролин Винслоу».       Едва Белла дочитала до конца, она не выронила письмо из рук, а внутри разлилась щемящая нежность и какое-то стойкое ощущение, что это обращено не к ней. Будто фонд, письма, спасённые женщины — всё это не её заслуга, не её инициатива. Ведь как та испуганная девочка, которую когда-то ломали, топтали, насиловали и заставляли молчать, смогла открыть в себе второе дыхание и решиться на такой шаг?       Она прижала письмо к сердцу, прикрыла глаза и позволила себе на мгновение почувствовать: еще одна душа спасена и вышла на свет. И, может быть, всё это — боль, страх, годы борьбы — не были напрасны, и она не зря три года назад открыла этот фонд. С каждой женщиной, нашедшей силу жить дальше, Белла словно заново собирала себя. И, наконец, понимала: это был её путь и лекарство для излечения.       Трудный, страшный, но нужный. Маленькая ниточка к тому, чтобы однажды насилие прекратилось. Чтобы никто больше не сталкивался с тем, что когда-то разрушило её. Перед глазами яркой молнией вспыхнули воспоминания, отчего у Мирабеллы сбилось дыхание, и она вздрогнула.       Перед глазами впервые за долгое время пролетели воспоминания с инквизиторами…       В ее время поблизости не было мудрой женщины, которая могла бы ей помочь, а Киллиан не всегда мог понять то, что гремело внутри нее, даже с той нескончаемой чашей терпения и любви. Если ей никто не мог протянуть руку помощи, то теперь у кого-то эта рука появилась, как юридическая, так и психологическая.       И всё это потому, что однажды Белла выбрала не сдаться. Остаться. И бороться. Она просто в какой-то момент поняла: если она смогла выжить — значит, должна помочь другим и дать понять, что жизнь после существует, а потому и создала фонд.       — Нет, это тебе спасибо, Кэролин, что доверяешь моему фонду. Ты тоже невероятно сильная. Теперь у тебя все наверняка получится, — Мира довольно улыбнулась и решила ответить на письмо уже завтра.       Она собрала вещи, смыла сценический макияж и уехала домой в собственном экипаже. Письмо, полученное ранее, навеяло воспоминания о первых днях в столице: как она изучала тогда ещё незнакомые улицы, которые теперь стали родными, как с восхищением смотрела на Капитолий — и представить не могла, что спустя годы её муж будет работать именно там, в здании конгресса, став сенатором после долгих лет службы шерифом.       Жёны других сенаторов обычно оставались в тени, играли роль украшения и сопровождения. Но только не Мирабелла. Она не позволяла себе быть чьим-то фоном — она стояла наравне с Киллианом, и тому же учила свою дочь. Они когда-то ютились в маленькой квартире, где девять лет назад родились их дети и где порой сходили с ума от тесноты. А теперь жили в большом особняке в элитном районе города.       Мирабелла приехала через полчаса, когда солнце село за горизонт, а на улице посыпал рождественский снег. Она с легким сердцем поднялась по мраморной лестнице, предвкушая долгожданный отдых, и вошла в дом, впустив в него холодный порыв ветра. В воздухе витал сладкий запах ее любимой корицы от булочек, которые пекла кухарка вместе с детьми и развлекала их так на новогодних каникулах.       — Эй, привет всем! Я дома, — громко крикнула О’Коннел и стряхнула снег с плеч теплого пальто, а ее эхо разлетелось по высоким стенам коридора. В голове всплыли яркие эмоции, которые она почувствовала, когда впервые зашла сюда и осознала, что это — их особняк. И они смогли добиться этих высот сами.       Пока Мирабелла раздевалась в прихожей, в доме раздался радостный топот — к ней со всех ног мчался Сидерис, лохматый, возбужденный, размахивая ушами и разбрасывая слюни. За ним, с визгом и смехом, летели девятилетние двойняшки — Беллами и Марта. Они буквально врезались в мать, повисли на ней с объятиями и засыпали вопросами. Белла едва успевала целовать их в щеки и что-то отвечать сквозь смех.       — Мам, как прошёл твой концерт? Ты всех поразила? Доказала этим старым критиканам, кто здесь самая лучшая? — наперебой спрашивали оба.       — А я с Беллами сегодня слепила огромного снеговика и нарядила его в твой старый шарфик! Правда, Сидерис его весь обслюнявил… Но ты же не будешь ругаться? — пролепетала Марта, уткнувшись в мамино пальто и крепче обняв её.       — Сегодня я добрая, так что не буду. И все прошло потрясающе, видели бы вы, как весь зал аплодировал стоя и вытирал слезы!       Внутри Мирабеллы разлилось тепло — такое, которого ей самой когда-то так не хватало в детстве.       Она долго не могла решиться на детей. После всего, что пережила — после инквизиторов, после Кристофера — идея материнства казалась пугающей, далёкой, невозможной. Да и какой она могла бы быть матерью, если у самой был отвратительный пример? Белла полагалась на волшебные средства, чтобы избежать неожиданностей. Но однажды судьба распорядилась иначе: зелье просто не сработало.       Беременность стала настоящим шоком. В тот момент Мира только что окончила консерваторию, была полна амбиций, планов, мечт… Но из-за больших сроков что-то менять уже было поздно. Однако настоящим потрясением стало даже не это, а слова акушерки: «У вас двойня».       После этой фразы Мирабелла ещё полчаса сидела на табуретке и громко рыдала, не разобрав, от счастья или от страха. Возможно, от всего сразу. Тогда она с Киллианом только встала на ноги, и жизнь кое-как наладилась, а с детьми все могло разрушиться… Но выбора у неё уже не было. О’Коннел долго её успокаивал, уверяя, что они справятся вместе.       И ей пришлось рожать — долго, тяжело и мучительно на протяжении целых суток, несмотря даже на помощь магии. Настолько больно ей не было никогда в жизни, и ничего не могло сравниться с ней. Мирабелла никак не ожидала, что ее тело может выдержать такие адские пытки, что даже бросок со скалы показался бы детским лепетом.       А потом — снова страдать: от послеродовой депрессии, бессонных ночей, от непонимания и трудностей на работе, где никто не хотел идти ей навстречу. Она бы утонула в этом болоте, если бы не Киллиан и не помощь Генри, который вскоре начал жить один и часто сидел с детьми, няня и Сидерис…       Постепенно всё это стало вытеснять страхи. Да, она не была идеальной матерью. Иногда срывалась, уставала, плакала в подушку, пока Киллиан носил детей по комнате, напевая им старую колыбельную. Иногда злилась на себя за усталость и беспомощность, удивляясь, как её мать так бодро умудрялась справляться с целой оравой.       Но несмотря ни на что, Мирабелла безмерно любила своих детей — голубоглазого Беллами, вылитого отца, и зелёноглазую белокурую Марту, ведь она обрела то, чего у нее не было даже при живых родителях. Настоящей семьи, которая ее не бросит.       — Идите пока на кухню, кажется, вас там уже ждут синнабоны от Лиззи. Я скоро подойду, и вы всё-всё мне расскажете, — сказала она, отправляя детей, и, пока чесала Сидериса за пузико и за ухом, с лестницы спустился Киллиан.       Уставший, с растрёпанными волосами и укутанный в тёплую вязаную кофту, он выглядел по-домашнему уютно — таким, каким его могла видеть только Белла и самый близкий круг семьи. Для остальных он всегда оставался безупречно собран: в строгом костюме-тройке, с ровной осанкой и холодным выражением лица, соответствующим должности сенатора.       — Прости, что не попал на спектакль, — его голос дрожал, и в глазах промелькнуло раскаяние. — Он был таким важным для тебя. Я очень хотел… Но заседание затянулось, потом журналисты облепили со всех сторон, как мухи, и не давали выйти. А когда сбежал от них, то посмотрел на часы — и понял, что везде опоздал… — Он тихо поцеловал её в губы, словно пытаясь передать всю свою боль и сожаление.       — Ничего страшного, правда, ко мне пришли подруги, — Белла тоскливо улыбнулась. — Но я так ждала… Хотела, чтобы ты увидел меня на сцене. Чтобы твои глаза блестели от удивления и гордости… А еще ты не представляешь, что я впервые за столько лет боялась, что люди отвернутся, зашумят, засмеются, а потом и вовсе уйдут… Но нет. Они слушали. Внимательно, с затаённым дыханием. Почти никто не ушёл. Они… они поверили в меня. И в конце все встали и аплодировали… стоя!       Её голос срывался, грудь вздымалась, слёзы жгли глаза, но она смеялась — свободно, искренне, как будто впервые за долгие годы. И не могла поверить, что создательницей этого ч       — Белла, ты моя героиня. Вот оно, твое истинное женское счастье — совершить революцию, — рассмеялся Киллиан, и его голос был мягким и крепким одновременно. Он взял её руки в свои и нежно поцеловал скулу. — Ты совершила невозможное. Ты прорвала стены, которые казались непробиваемыми. Вопреки всему и всем. Помню, как тебе ставили преграды, как все боялись твоей силы. Но ты смогла! Ты стала той, кто изменил всё.       Он смотрел ей в глаза, и в этом взгляде было столько любви и восхищения, что у Беллы подкосились ноги. А когда он коснулся ее губ, то у нее и вовсе в животе затрепетала эйфория.       — Спасибо, Киллиан. Без тебя я бы не смогла. Я люблю тебя, — прошептала она, прильнув к нему, вдыхая его любимый запах. — А что было за заседание? И зачем журналисты? — спросила она, слегка дрожа.       Киллиан улыбнулся, но в улыбке таилась тяжесть и торжество одновременно. Он глубоко вдохнул и сказал:       — Инквизиции больше нет.       Белла отшатнулась, словно получив удар под дых. Сердце застучало дико, в голове роилась мысль — не может быть, это невозможно. Всё казалось сном, страшным и ярким одновременно. Она молчала. Смотрела на него так, будто он привидение. Сердце билось где-то в горле. А в голове крутилась одна-единственная мысль: этого не может быть.       Вот же бред! Услышанное казалось не больше, чем идиотской шуткой, которая сейчас была явно не к месту. Как это вообще возможно — запретить одну из главных скреп и государственных столпов?       — Что?.. Как?.. — она быстро моргала, не веря ушам. — Киллиан… ты с ума сошёл? Этого не может быть. Её нельзя просто так взять и… отменить. Это же… это же столп! Страх, контроль и насилие — они веками строили это и вот так просто позволили разрушить? — Мирабелла едва подбирала подходящие слова и заикалась.       — Нет. Её действительно больше нет. Инквизиция распущена. Полностью ликвидирована, — голос Киллиана звучал спокойно.       В груди у Беллы взорвалось противоречие. С одной стороны — надежда, с другой — страх. Страх, что это лишь мечта, что всё может рухнуть. Что всё услышанное может оказаться фикцией или миражом. Сладким сном, который через секунду растворится и выкинет ее в суровую реальность, как было много-много раз в ее жизни. Она прижалась к стене и начала тереть глаза, пытаясь остановить слезы.       — Как ты смог? Почему?.. — голос срывался, Мирабелла смотрела в его глаза, ища там правду.       — Помнишь, я обещал тебе — уничтожу Инквизицию? Я сдержал слово и сделал это всё ради тебя, как и обещал. Я работал над этой реформой с самого начала, как только заступил на должность, собрал коалицию, и все вместе продвигали этот проект в конгрессе. И наконец большинство проголосовали за. Это была моя главная цель с первого дня в политике — чтобы ты могла жить без страха. Чтобы могла не бояться за свою жизнь и чтобы другие ведьмы и люди тоже не боялись. И надеюсь… Ты меня простишь за всё плохое, что я когда-либо сделал.       Тишина. Только дрожь в её теле и тихое дыхание, смешанное со слезами.       Белла закрыла глаза и ощутила, как Киллиан взял ее за руки и крепко обнял. В памяти пронеслись сотни таких объятий, когда О’Коннел безоговорочно поддерживал ее даже в самые сложные минуты, а она его. Слёзы лились, а в груди пылало одновременно облегчение и удивительная, тихая радость — потому что он сделал невозможное ради неё. И потому что теперь она могла свободно выдохнуть.       — Глупенький, я давно тебя простила. Иначе бы я не стала бы строить с тобой семью и дом. Ты сделал для меня больше, чем кто-либо за всю жизнь. Буквально спас, привезя сюда. Больше, чем я даже могла когда-то просить… — Белла ласково провела пальцами по его щеке и чуть улыбнулась, с удивлением и нежностью. — А ты до сих пор переживаешь из-за того, что случилось… Это ведь было так давно. Я уже даже не думаю об этом, честно, научилась жить со своими травмами. А ты всё ещё грызешь себя, будто мог всё изменить. Я даже немного в шоке.       — Я просто… не мог забыть, как ты тогда жила в страхе. Я смотрел на тебя — и не мог ничем помочь. Клялся себе, что однажды это всё закончится. Что наши дети не будут знать, что такое Инквизиция, доносы и скрытая жизнь. И вот… Я это сделал, — Киллиан выдохнул чуть хрипло, словно только сейчас осознал, что всё действительно позади.       Он оторопело рассмеялся — неловко, искренне, с лёгкой нотой неверия. Как будто всё это всё ещё казалось сказкой.       — Знаешь, это лучше, чем миллион признаний в любви, — прошептала Белла и прижалась к нему. — Ты — мой герой. И без тебя я бы справилась. Иногда казалось, я просто не вывезу всё это… Но ты всегда был рядом.       Сердце в груди колотилось, как в первый раз. Она потянулась к его губам, поцеловала нежно, глубоко, будто запечатывала этот момент, что не могла выразить словами. Пальцы зарылись в его волосы, и он рассмеялся — уже свободно и без страха.       — Мам, пап, вы идете есть? Лиззи уже приготовила ужин, — неожиданно их прервал Беллами и недоуменно покосился на них, не понимая, почему родители так светятся от счастья.       — Да, сейчас придем, — Киллиан взял за руку Беллу и потянул за собой. Когда-то он мечтал просто стать детективом. Это казалось пределом мечтаний — ну что ещё нужно, кроме побега из семинарии, расследований, правды и чувства справедливости? А теперь он знал: может гораздо больше. Гораздо.       Впереди — парламентские сражения, реформы, решения, за которые ещё не раз придётся платить. А у Беллы — новый спектакль, новые героини и смелые роли. Их путь был далеко не окончен.       Но сейчас… Сейчас можно было всё оставить: страх, борьбу, даже собственные амбиции. И просто быть собой. Вернуться за семейный стол. Сесть рядом. Услышать смех Марты, ворчание Беллами, почувствовать, как пахнет свежий хлеб и запечённые яблоки. В их маленький, но такой настоящий мир, который они создали друг для друга. И который теперь уже точно никто не отнимет.