Глава 28. Последний акт

      Мирабелла с усталой улыбкой прислонилась к стеклу кареты, когда та тронулась и колеса медленно покатились по насыпной дороге. Киллиан и Генри копошились, усаживаясь поудобнее на своих местах, но Бланш не обращала на это внимания: единственное, что приковывало ее взгляд, — это удаляющийся Маунтин-Вилль.       Вечно мрачный, грязный и отвратительный городок сейчас словно очистился, тучи в лазурном небе разошлись, и радуга символично взошла над руинами Инквизиториума, которая неожиданно появилась после налетевшего утреннего дождя и потушила остатки пожара. Она видела проклятое место последний раз в жизни. Здания домов медленно скрывались за горизонтом, и внутри Беллы плескались облегчение и слабая надежда, что вот именно сейчас ее жизнь должна наладиться, а люди в столице чуть более цивилизованные и не такие жестокими.       Где угодно было бы лучше, чем здесь. Как бы Мирабелла ни боялась, уехать отсюда было лучшим решением. По крайней мере, никто и никогда больше не посмеет причинить ей столько боли, сколько эти чертовы жители маленького прогнившего городка, ее когда-то дорогая семья и инквизиторы.       Она наблюдала за тем, как мимо проносятся леса, и в душе невольно в противовес зарождалась раздражающая тоска… по Черному лесу. Парадоксально, но по самому светлому месту во всей округе. От неё будто отрывали хоть и прогнивший, но родной кусок плоти. Здесь прошла вся жизнь, а в лесу Бланш обрела семью. И потеряла её, но на сей раз добровольно. Вчера, перед отъездом, Миру всем миром провожали жители чащи: феи даже расплакались, в особенности Динь-Динь, однако она уверяла, что сможет устроиться и найти новых друзей, а они справятся сами.       Но, может, все-таки на третий раз повезет найти настоящую и крепкую семью?       — Прощай, Маунтин-Вилль. Надеюсь, никогда тебя больше не увижу, — плюнула вслед Белла, когда город окончательно скрылся из вида, а после взглянула на зажившую руку.       Теперь ей как-то придется учиться заново нормально воспринимать свое тело, личность, а главное — восстанавливаться после изнасилований инквизиторов и смириться с тем фактом, что жизнь точно не будет прежней, а она стала одной из немногих выживших после их рук.       — Теперь ты точно сюда не вернешься. Не знаю, что должно случиться, чтобы ты снова тут оказалась, — подбодрил ее Генри, поглаживая спящего Сидериса, превратившегося в статного, красивого чёрного пса с висячими ушами.       — Я должна сойти с ума, но пока держусь, — усмехнулась Мирабелла. — Учиться жить заново… Звучит проще, чем есть на самом деле. Я больше не та, кем была. И, кажется, сама себя ещё не знаю, — она вздохнула с легкой улыбкой.       — Зато теперь у тебя есть выбор. А это, как ни крути, первый шаг к свободе и независимости. А еще пожизненное освобождение от гонений Инквизиции, — Киллиан поцеловал ее в макушку и погладил по волосам.       — А еще вы и Сидерис… Интересно, быстро ли казнят Аида? — Белла не смогла сдержать упоительную ухмылку при словах о его смерти.       — Я думаю, несколько месяцев его потрясут — это максимум, а потом повесят. Не могу дождаться того, когда же из него вытянут всю информацию на допросе и станет ясно, почему он совершал эти зверства, — заключил О’Коннел.       Два дня в пути. Для Бланш они слились в одно сплошное испытание: изматывающая тряска, однообразные пейзажи, усталость, навязчиво стучащая в виски. И всё же, несмотря на физический дискомфорт, она упорно искала повод для улыбки. Помогала не только решимость двигаться вперёд, но и замечательная компания — Генри оказался неожиданно весёлым, живым и остроумным мальчишкой, с которым даже самые скучные часы превращались в занятное приключение.       Но все неудобства моментом забылись, когда колёса кареты впервые коснулись улиц Салема.       Они ехали по огромному проспекту, а в открытом окне мелькали многоэтажные каменные дома с красивыми карнизами, аккуратными дверями, разноцветными ставнями, на подоконниках которых буйствовали цветы. Множество магазинчиков привлекали клиентов большими вывесками, одна оригинальнее другой, и из ближайшей булочной доносился манящий запах свежей выпечки. По мощёной дороге неслись кэбы, и стук колёс вместе с топотом копыт разносились по округе. Толпы в официальных костюмах куда-то спешили, и создавалось впечатление, их настолько много, что голова начинала кружиться. Происходящее, как водоворот, засасывало и превращалось в круговерть, беспощадно затягивающую очарованную Бланш в свои глубины.       — Господи, неужели это правда Капитолий?! Мне не верится, что мы будем здесь жить! — пролепетала Мирабелла и застыла, когда перед ее глазами возникло монументальное, гигантское здание в несколько десятков футов. Монументальное, с огромными колоннами и после ее мрачной дыры словно прорвавшееся из другого мира.       В самом сердце Салема жизнь кипела бурным потоком. Наверное, окажись Бланш здесь одна, она бы без следа затерялась в этом гигантском городе, растворившись где-нибудь на его мрачных окраинах. Но сейчас рядом с ней были Киллиан, Сидерис и Генри — и от переполняющего восторга Мирабелле казалось, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди.       Ещё несколько дней назад она и мечтать не смела, что сумеет выбраться из проклятого Маунтин-Вилля. Столица и этот забытый богом городок были также далеки друг от друга, как небо от земли. И теперь, когда они въезжали в Салем, по коже Мирабеллы пробежали мурашки: мысли о неизведанных улочках, парках, театрах, музеях, переливающихся в золотых лучах солнца, щекотали душу новой надеждой. А осенью — она знала — весь город вспыхнет алым пламенем листьев.       Чёрный лес навсегда останется в её памяти. Но жизнь шла вперёд, а прошлое нельзя было тащить за собой, иначе оно прочно спутало бы ноги. Пора было перевернуть страницу и начать новую главу.       Киллиан был прав: здесь, в Салеме, возможностей было в тысячу раз больше. Здесь можно было взлететь до триумфа — или столь же стремительно пасть. Здесь никого не волновало, кто ты и откуда. И в этом было нечто одновременно пугающее и чарующее.       Мирабелла глубоко вдохнула, позволяя шуму улиц впитаться в кровь. И впервые за долгое время почувствовала: всё самое интересное у неё ещё впереди.       — Скажи же, не зря мы тряслись по кочкам два дня? Добро пожаловать в Салем, — усмехнулся О’Коннел, слегка толкнув её в бок, а Генри едва не запрыгал, выглядывая в окна кареты.       — Да! Я никогда не могла представить, что окажусь в столице, — просияла Мирабелла, осматривая округу. На мгновение из головы вылетели даже те ужасы, которые происходили с ней совсем недавно. — А ты покажешь мне Салем? Мы сходим в театр или в музей? А в галерею?       — Конечно, сходим, но не сегодня, золотко моё. Для начала надо хотя бы до моих друзей добраться, заодно и познакомимся все. Я написал им письмо, и Гарольд с радостью примет нас. Обсужу с ними работу. Деньги-то нужны, — улыбнулся ей Киллиан. — Надо будет ещё что-то с учёбой решать… Забрать документы из семинарии и забыть её, как страшный сон.       — Мама, смотри, какая большая собачка! — неожиданно воскликнул какой-то мимо проходящий мальчик, указав на Сидериса. Судя по той важности, с которой пёс сидел на сиденье и чесал ухо, будь он человеком — наверняка стал бы каким-то чиновником.       — Ну за какие грехи мне этот ошейник? Хочу на волю! Я больше не хозяин мира, — сокрушённо захныкал Сидерис, артистично прикрыв морду лапами.       — Радуйся, что не сделала из тебя кошку. Ты самый красивый пёсик на свете, — потрепала его за щёки Мирабелла и чмокнула в мокрый нос. — Только ворчишь, как старый дед.       — Я до конца не верил, что ты правда возьмёшь меня с собой… А ещё то, что ты правда ведьма. До сих пор не до конца осмыслил это, — удивлённо усмехнулся Хиггинс.       — Я держу своё слово! Ты теперь член нашей семьи, — возмутился О’Коннел.       — Спасибо тебе огромное, ты буквально меня спас.       Генри крепко обнял Киллиана, и в этот момент у Бланш что-то едва уловимо дрогнуло внутри…       Семья. Он считает её частью своей семьи.       Эти простые слова, сказанные без лишнего пафоса, словно пустили в её сердце корни — крепкие, надёжные. И, странным образом, Мирабелле стало спокойнее: может быть, она все же сможет пережить все свои травмы рядом с такими людьми, переступить и зажить заново?       — Я не мог тебя оставить. Я же люблю тебя как родного брата, — расплылся в улыбке Киллиан.

***

      Капли выстукивали монотонный ритм, падая с промерзшего, покрытого плесенью потолка.       Стук. Кап-кап-кап.       Из-за мерзкого сквозняка единственная масляная лампа с огнем дребезжала и раскачивалась, пронзительно поскрипывая. Эта атмосфера подземелья напугала бы любого, но ему было глубоко плевать. Никто не сказал ни слова, когда его завели в камеру перед допросом. Его лишь бестактно втолкнули туда, хорошенько толкнув в спину между лопаток.       Только звук цепей — тяжёлый, липкий — тянулся за ним по полу.       Аид улыбался.       Он любил, когда молчали. Значит, боялись. Хотя Мирабелла точно боялась его сильнее огня, но все равно сопротивлялась до последнего, чертова ведьма. Но она исключение из правил, а наказание точно проучило и поставило ее на место.       Быть может, конвоиры и не показывали свой страх перед ним, но Аид ощущал его каждой клеткой кожи. Они чувствовали, что рядом с ними само олицетворение власти и миссия, а потом так быстро закрыли его в клетке и удалились, страшась проронить и слово перед ним.       Прошло, возможно, чуть менее получаса, а Аид уже как ни в чем не бывало вальяжно лежал на ржавых, металлических полатях, покачивая ногой. Между зубов он зажал тлеющую сигару — старую, измятую и местами запачканную, но до невозможности родную. Её он припрятал в сапоге перед самым отъездом.       Он покрутил ее в руках и хмыкнул. Вещей ему, конечно же, эти легавые собрать не позволили, а так хоть что-то связывало его с Маунтин-Виллем. Однако теперь он был так далек от него и от своих маленьких котят…       Мысли о них жгли хуже огня. Маленькие, доверчивые, пушистые комочки, которым он был всем — защитой, едой, смыслом. Они были не просто кошками для него, а настоящей семьей — верной, послушной и молчаливой. И теперь он не знал: живы ли? Накормлены ли? Что сделали с ними жители города в порыве злости? Или их уже на пике ярости растерзали те самые, кто с утра вытирает слюни на проповедях о добродетели.       Прав был он, прав до последней капли крови, — этих двуногих нужно держать на цепи, короткой, сдавливающей, не дающей вздоха. Стоило только ослабить хватку, и стадо тут же начало рыться копытами в грязи собственного страха.       Аид скрипнул зубами. Вены на висках вздулись, кровь шипела, как яд на углях, перед глазами пронесся удар мачехи по его любимому коту. Аида передернуло, а он сжал папиросу сильнее.       А что, если… даже кошки предали и разбежались от него при первой возможности?..       Мысль эта ударила больнее допросов, сильнее пыток, а в его сердце изнутри кто-то с хрустом вывернул петлю.       Имя Киллиан бесконечно крутилось в сознании. Бесконечно. До звона. До дыры в мозгу. Мальчишка с лицом святого и душонкой крысы. Тепло говорил. Смеялся. А потом — предал. Гаденыш, который испортил ему жизнь, а Аид практически ему доверился… Пока не увидел его в окне мальчишки Майкла — и всё понял. Это конец. Его раскусил. Ничего более лживого, чем его мерзкая, приторная улыбка, он в жизни не видел, как хитрый жук выслушивал истории из его детства, а потом посмел использовать всё это против самого Аида.       — Надо было сразу убить, — процедил он сквозь зубы, глядя пустым взглядом в никуда. — Без разговоров. На дыбу или на кол. А перед этим пусть бы посмотрел, как его сладенькая шлюшка сгорает на костре, — Аид расплылся в довольной улыбке и прикрыл глаза, представляя эту картину.       Он с остервенением сжал папиросу — хрупкий цилиндр переломился с сухим треском, как шея ослушавшихся в подвалах Инквизиториума. Пепел, осыпаясь, кружился в воздухе, будто прах его былой власти, рассыпанный по полу в жалком послесловии некогда великой эпохи.       Инквизиториум… Его гордость. Его бастион. Его личный трон, вырезанный из страха и повиновения. А теперь? Ничего не осталось — только обугленные руины и пепелище. И всему виной они — ублюдок Киллиан и его ведьма. Чума на них обоих! Пока эти двое не сунулись в Маунтин-Вилль, всё шло как по часам. Каждая жертва ложилась на алтарь власти. А главное — никто не мог и слова сказать поперек мнения Аида. Каждая дворовая шавка боялась его сильнее огня, ведь огонь пожирает быстро, пусть и болезненно, а вот Аид — медленно и мучительно, чтобы этот человек вспомнил все свои прегрешения. Каждый выкрик под пыткой был шагом к его возвышению. А теперь — хаос. Провал. Позор.       — Весь этот мир должен сгореть, — прошептал он голосом, холодным как сталь ножа, и в этот момент дверь темницы с леденящим скрипом отворилась.       Без прелюдий и объяснений двое конвоиров втащили его за шиворот в допросную. Комната встретила привычным полумраком, запахом сырости, гнили и застарелой злобы. Единственный масляный светильник коптил в углу, отбрасывая на стены пляшущие тени, как будто даже они сторонились того, кто вошёл.       Следователь молча вывалил на стол внушительную кипу бумаг, после чего достал наручники и, не удостоив Аида ни словом, защелкнул их на запястьях. Щелчок прозвучал почти как приговор.       — Какого черта вы смеете! — Аид зашипел, словно зверь, рвущийся с привязи. — Я что, по-вашему, безумец, который тут же бросится на вас?!       — Судя по досье — именно так, — небрежно бросил детектив Льюис, так, будто такие Аиды пачками проходят через его руки каждый день, и уселся напротив, скрестив руки на столе. Его голос был спокоен, но в нём сквозила нерушимая решимость. — Для вашей и нашей безопасности. Представлюсь. Старший детектив Льюис. А теперь ваша очередь.       Аид фыркнул и с видом коронованной особы откинулся на спинку стула.       — Вы и так знаете. Всё в деле. Аид.       — Полностью, — ровно потребовал Льюис, и при этом взглянул на него с лукавой усмешкой, в которой читался умысел. — Имя, найденное на зашифрованной странице из дневника… в вашем комоде.       — Алистер Ирвайн Даррелл, — процедил тот, словно выплёвывая яд, и глаза его метнулись в сторону, будто ища хоть одну спасительную лазейку. Внутри всё клокотало — проклятый щенок будто знал, куда больнее всего ударить.       Он ненавидел это имя. Имя, звучащее как пощёчина. Как крик мачехи, вспыхнувший в памяти:       «И не стыдно тебе, Алистер Ирвайн Даррелл, так позорить нашу фамилию? Никчёмный, гадкий сопляк!»       Вспышка боли и мощный удар раскалённой кочергой — всё нахлынуло разом. И это только начало.       — Я с вами говорить не буду. Требую адвоката. Я знаю свои права, — он дёрнул рукой, но ремни только плотнее впились в кожу.       — Права… — надменно усмехнулся Льюис. — Права надо было вспоминать до того, как вы начали убивать. Девять детей, мистер Даррелл. Девять. И каждый исчез, как только вы появились в Маунтин-Вилле.       Аид запыхтел. Вены на шее вздулись. Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Его прижали к стенке, и выйти сухим из воды становилось практически невозможно.       — Работники боялись вас. Три казни на костре, проведённые под вашим наблюдением. Все три — бездоказательно. — Льюис постучал пальцами по столу, и каждый стук звучал как удар молота. — Плюс — зарезанная старуха. Её гримуар. Тайный ученик, фигурирующий в записях. Кто бы это мог быть, не знаете?       Аид замер, едва сдерживая себя от того, чтобы не начать истерично дёргаться и с пеной у рта доказывать, что всё это — неправда. Его внутренности скрутило, как бельё во время стирки. Откуда он узнал про гримуар?       Точно. Киллиан. Тот день. Лес. Сгоревшая деревня. Мой шалаш... Чёрт, он нашёл его. Он нашёл всё.       Чертов сукин сын тогда наврал ему и прибрал к рукам то, к чему никогда в жизни не должен был прикасаться. Аид хотел рвать и метать всё, что попадется под руку, а особенно сильно проехаться кулаком по следователю и Киллиану и испортить их чудесные лица.       — Добавим к этому пытку молодой горожанки и ее ложное обвинение. Загадочную попытку похищения мальчика Майкла накануне ярмарки. И, конечно, дело с Мирабеллой Бланш. Вы похитили её, обвинили в колдовстве, насиловали, мучили… собирались сжечь. И как же удивительно! Именно она оказалась подругой вашего главного врага — Киллиана О’Коннела. Какое... совпадение! — детектив перечислял с явной издевкой и смаковал, наслаждаясь властью над главным повелителем Маунтин-Вилля.       Слова звучали как приговор. Один за другим. А воздух становился гуще и суше, как перед пожаром.       — А потом вы заявили, будто она и есть убийца. Не многовато ли совпадений, Даррелл? — Льюис склонился вперёд. — Все нити ведут к вам. И ни одной — в сторону.       У Аида перехватило дыхание. В груди что-то сорвалось с цепи, сердце пропустило удар, и внезапно он понял — у них был тот лист. Тот самый. Вырванный. С его настоящим именем. Лежал в комоде, втайне. Только один человек мог туда сунуться.       А это значит… Он нашел и его маленький секретик за шкафом. Крошечную коллекцию, которую он так упорно собирал и прятал.       Этот ублюдок добрался до самого сокровенного. И если Киллиан рассказал об этом полиции, то всему точно придет конец.       И впервые за долгое время Алистер Ирвайн Даррелл по-настоящему испугался. До дрожи снаружи и внутри, пронизывающей каждую мышцу и душу. Однако Аид пытался до последнего не показывать эмоций и держать невозмутимой маску победителя.       — Если раньше ещё можно было юлить, отмахиваться, списывать всё на злополучные совпадения, то со следующим аргументом сложно поспорить. Вишенкой на вашем тухлом торте преступлений стал рецепт приготовления человечины и коллекция волос и одежды жертв, аккуратно сложенная за вторым дном его шкафа, — Льюис сжал карандаш так, что тот едва не сломался, как будто вместо дерева в руках у него была шея Аида.       В тот момент последний хлипкий кирпичик, на котором ещё держалась уверенность Аида, с грохотом выбили безжалостной ногой. И он едва не рухнул прямо перед этим чёртовым блюстителем закона. Внутри Ирвайна всё взорвалось — злоба и страх переплелись в такой буре, что её было бы достаточно, чтобы стереть с лица земли не только Маунтин-Вилль, но и весь этот гниющий мир.       Надо было не брать этого скользкого змея к себе в штат и не совершать такую огромную ошибку. Надо было не питать ни капли доверия.       Если бы О’Коннел не совал свой противный нос повсюду, если бы не лез в каждую трещину, всё шло бы как по маслу. Гладко. Точно по плану. И ни один ублюдок не заметил бы, как исчезали дети.       — Это неправда! Меня подставили! — Аид с напором возмутился, словно его, самого честного человека на свете, громко оклеветали. — Какой идиотизм — хранить такое у себя дома! Это же полный бред. Поищите предыдущих жильцов, вот у них и спрашивайте! Мало ли, что они творили в этой квартире.       Он вложил в эти фразы всё — гнев, презрение, почти искреннее изумление. Даже сам чуть не поверил в свою ложь, настолько с пеной у рта доказывал ее правдивость.       Но Льюис только усмехнулся. Улыбка у него была такая, будто он сейчас не допрашивает подозреваемого, а добивает раненого тигра.             — Серьёзно? И алтарь в шкафу вам подбросили? Бедному и несчастному, ничего не сведущему, — протянул он с издевкой. — А шкатулку, с помощью которой вы усыпляли детей, вы тоже нашли случайно? Ну-ну. А может, ещё и ведьма на вас порчу навела? Хочется верить, что хоть вашей матери бы это не понравилось… Хотя зная вашу семейку — вряд ли.       Он засмеялся. В голос. Грязно. Прямо ему в лицо.       — Поздравляю, Даррелл. Вы — идиот. И последняя тварь в этой стране.       Лицо Аида перекосилось. Он скалился, как загнанный зверь, пытаясь сохранить остатки хладнокровия, но кулаки уже сжались до белизны. Льюис попал в самую гниющую точку. Так, что внутри будто что-то треснуло.       Она не мать.       Она даже не человек.       Монстр.       Он бы никогда никому не рассказал, откуда у него шкатулка. Не придумал он этот механизм — он достался по наследству, как шрам, который не заживает. Этой проклятой шкатулкой Хельга — не мать, не мачеха, а настоящая ведьма в человеческом обличье — усыпляла его, когда он был маленьким. Стоило только что-то сделать не так — принести плохую отметку, не вовремя заговорить, просто оказаться не в том месте — и всё: его ждал мучительный вечер наедине с тираншей. Кулаки, ремень, раскалённая кочерга — она не жалела ударов и фантазии на то, как можно издеваться над слабым и беззащитным. Сначала боль. Потом запертая комната. Потом — её приторный голос за дверью: «Спи, мой мальчик», и звук шкатулки. Тот самый механизм. Сладкий, вязкий, убийственный. Он знал его наизусть и начинал рыдать, едва услышав его.       И вот он засыпал. Не добровольно. Не спокойно. А проваливаясь в чёрную дыру, с трясущимися руками и следами побоев. Засыпал, чтобы проснуться через часы, будто после операции без эфира.       И так — снова и снова.       Круг замкнулся. Круг, в котором он с детства варился в страхе и ярости. А теперь эти ублюдки ещё и смеют обвинять его, как будто он — монстр. Хотя настоящий монстр был рядом с ним всю его проклятую жизнь. В воспоминаниях всплыло миловидное, раздражающее личико Мирабеллы — она так строптиво сопротивлялась до последнего, и так сладко плакала и умоляла о пощаде, когда увидела его подчинённых, окруживших ее.       Аид не испытывал ни капли сочувствия к ней. К этой чертовой, белобрысой, вечно плачущей суке. Ни жалости, ни понимания — только тягучее, гниющее раздражение. Она вызывала в нём острую, почти физическую злость, от которой сводило челюсти. А её дружок — этот О’Коннел — вообще доводил до кипения одним своим видом и существованием. Приторно-благородный, вечно защищающий, вечно рядом. Как будто кто-то дал им право на это счастье. На привязанность. На слёзы, которые кто-то утешает.       Так почему никто не дал самому Алистеру?       Аид с мрачным удовольствием представил бы, как разбивает её и трахает. Обычно это очень ломает таких маленьких мерзавок, помешанных на собственной невинности. Но… нет. Она не вызывала у него желания — и именно это бесило сильнее всего. Ни капли притяжения. Ни тени интереса. Пустая кукла, раздражающе бесполезная.       Что он вообще в ней нашёл? Этот хлюпик О’Коннел? И — хуже — что нашли в ней инквизиторы? С таким трепетом и вожделением налетели на нее. Чем она их зацепила? В то время как Аиду было глубоко плевать на ее тело.       Когда его ладонь врезалась в её щеку, внутри разлилось терпкое, вязкое чувство — почти удовлетворение от возмездия. На миг в ней проступило лицо Хельги. Та же жалкая поза. Та же мерзкая, сдерживаемая слеза. Всё в Белле напоминало мачеху — ту, что оставила в нём не шрамы, а гниющие ямы в душе. Если бы она не брыкалась — если бы просто лежала, как тряпка, — Аид, возможно, забил бы её насмерть. И не почувствовал бы ничего, кроме облегчения. Но увы, она оказалась слишком живучей.       — Нет! Какое право вы имеете меня оскорблять? — взорвался Ирвайн, зазвенев наручником и дергая руку так, будто мог вырвать из металла кость. — Клянусь, я отсюда выйду — и вас тут же уволят! Это всё бред, провокация! Никакая ведьма не влияла на меня. Это всё — гипноз. Гипноз моего паршивого помощничка Киллиана! Он вечно крутился рядом, как гнида, и строил мне козни. Он и пробрался в мою квартиру и подкинул улики. Он давно хотел меня убрать, наверняка… специально подставил. Ублюдок! Бессовестный, мелкий ублюдок!       — Даже так? — с показным изумлением протянул Льюис, будто слушал бессмысленные детские россказни. — Вы решили сыграть в новую партию? Теперь Киллиан — великий гипнотизёр и саботажник. Любопытно… — Он снисходительно усмехнулся. — Проблема только в том, что дети начали исчезать до того, как Киллиан вошел в ваш штат. Если быть точнее, то еще в январе. И вот ещё что. Сами Харперы утверждают, что видели вас в окне. А не его. И что именно вы пытались выкрасть Майкла.       — Какие лицемерные людишки… — Аид театрально вздохнул, закатив глаза. — Я только и делал, что помогал им. А они мне вот как… Ответили плевком.       — Ответьте хотя бы на один простой вопрос, Даррелл. Где вы были все те ночи, когда исчезали дети? Не просто пропадали, а растворялись, будто испарились из собственных кроватей. Возьмем ту же Вайолет.              — Где-где… в своей постели! — раздражённо отмахнулся он.       — А кто это может подтвердить? — Льюис навалился вперёд, просверливая его взглядом.       Аид приоткрыл рот — и тут же замер. Секунда тишины — и:       — Нет, — сам ответил за него Льюис. — Никто.       — Я… не собираюсь говорить без адвоката, — фыркнул Алистер. Цокнул и уперся взглядом в стену.       Повисла густая, липкая тишина. Льюис, не торопясь, откинулся на спинку стула и стал беззаботно разглядывать ногти.       — Знаете, Даррелл, мы можем сидеть здесь хоть всю ночь. Мне плевать. Я всё равно получаю почасовую оплату. Но вот вам от этого лучше не станет. Чем дольше вы отмалчиваетесь, тем яснее всем, что вы — чудовище, и сами себя глубже зарываете. А чудовищ вешают. Без суда и сожаления. Как бешеных псов.       Он выждал паузу.       — А мне этого не хочется. Я не хочу вешать вас, Даррелл. И поверьте — не потому, что вы мне нравитесь. А потому, что я видел уже десятки таких, как вы. Все до одного — ломаные дети, которые так и не поняли, как жить, когда вместо любви получали смачную затрещину и миллион всевозможных наказаний. Жили в сплошном насилии и понесли его в мир после. А вы ведь этого хотели, да? Хотели, чтобы хоть кто-то вас полюбил. Хоть чуть-чуть. Хоть на день. Но все, кто мог, — издевались, топтали и били. И вы решили стать тем, кого будут бояться.       Льюис посмотрел на него с неожиданной мягкостью — почти жалостью. И одним махом будто вонзил клин между ребер Аида, вскрыв давний гнойник, отчего тот едва не застонал сквозь зубы и взвыл от пульсирующей боли в сердце. В висках пульсировало, грудь сжалась, будто кто-то тянул за нервы, как за струны. Этот ублюдок... Он ничего не знал. Ни секунды. Хотелось хоть что-нибудь ему сказать. Хотя мизерный процент того, что он пережил за всю жизнь и что даже не снилось этому легавому.       — Расскажите, Даррелл, хоть что-нибудь. О себе, а не о крови. Вы же не родились монстром. Их создают. Но только те, кто говорит, имеют шанс выбраться из этого дерьма. Остальные — с гнилой верёвкой на шее отправятся в гроб, — Льюис словно читал его мысли, мастерски втыкая острые иглы именно в самые больные места. — Мне ведь правда интересно, как вы совершали эти убийства. Что вас сподвигло? Вы добились такого оглушительного успеха на своем месте, казалось бы — сиди и не рыпайся. Ничего больше делать не нужно. Но вы решили поступить по-другому и начать убивать этих детей. Это не банальные убийства — вы сделали из всего ритуал. В этом… ваш фирменный стиль. Стратегия. Ваша логика. Я просто хочу понять её. А еще если вы пойдете на чистосердечное признание и сделку со следствием, то тогда вас не повесят. Возможно, дадут пожизненное и лечащего врача, но не повесят. Сбежать у вас не получится, так что пользуйтесь последним шансом.       Аид сидел с каменным лицом, прикладывая всю силу воли, чтобы не дать капнуть ни единой слезинки. Эту слабость никто не должен видеть. Однако на одну секунду Алистер все же проявил ее и… допустил мысль, что, может быть, пусть так и будет. И его будет ждать лучший исход, чем смерть.       Он громко выдохнул, почти усмехнулся — натянуто и сухо. Теперь они поменялись местами: обычно это Аид всегда был на месте палача и с легкой улыбкой ожидал того, когда его жертва сломается. Но теперь Льюис сидел и просто выжидал его раскаяния. Тихо. Спокойно. И молчаливо. И, кажется, даже понимающе. Аид с силой сжал кулаки — настолько, что ногти впились в ладони. Кровь будто стучала в висках. Он смотрел в сторону, напряжённо, с остервенением, будто в стене была дыра, через которую он мог сбежать.       — Вы не понимаете, — наконец выдавил он. — Ни черта. У вас, у всех, были родители! Нормальное детство. Вас любили. У меня не было ничего из этого, и я наконец-то захотел воздать справедливость и получить то, что заслуживал. Власть.       Он резко вскинул голову, глаза вспыхнули — и тут же потухли, как будто погасла последняя свеча в тёмной комнате.       — Знаете, в какой-то момент её стало слишком мало. Этой силы, контроля. Мне казалось, ещё чуть-чуть — и меня сотрут, вычеркнут, растопчут, как делали всегда. Особенно, когда всё детство ты существуешь, как мышь за стеной, и вздохнуть боишься. Когда она ставила меня на колени, хлестала ремнём до фиолетовых синяков и орала, что я — ошибка. Что отец умер из-за меня. Что мне нельзя ни говорить, ни смотреть, ни даже дышать. И каждый раз, когда я всё же пытался заикнуться, молил о пощаде... Она запускала эту чёртову шкатулку и говорила приторным голоском: «Спи, мой мальчик...» — Аид опустил взгляд, а на его губах растянулась пугающаяся, истерическая улыбка. — Старая курва. Убогая, старая мразь.       Спи, пока кровь течёт по спине.       — Она — это… мать? — Льюис явно сбился с ритма, опешив от этой внезапной, истеричной исповеди.       — Мачеха, — Аид скривился, словно отрезал себе кусок языка, произнеся это имя. — Если бы вы освободили мои руки, то увидели бы шрамы, которые оставила она, — он небрежно фыркнул и прикрыл глаза. — А шкатулка... досталась мне от неё. Я хотел её сжечь. Честно. Клянусь, хотел. Но… — оказалось, будто Алистер действительно говорит правду от всего сердца. И он не врал. Только немного приукрашивал реальность, строя огромные жалобные глаза и добавляя больше трагизма.       — Но?       — Она работала. И тогда я думал, если усыплять детей — они хотя бы не почувствуют и не будут бояться, кричать, как я, рыдать и звать маму. Смотреть на такое невыносимо даже для прожжённого инквизитора. А так они просто засыпали вечным сном во благо.       — Во благо? Что вы имеете в виду? — с нескрываемым недоумением вскинул брови Льюис и придвинулся ближе, записывая все слова Аида. — Так почему вы решили убивать детей? Вы раскаиваетесь?       — Если уж пошла такая откровенная пляска, — Аид хрипло вздохнул, отвёл глаза, — то где-то полгода назад, когда мне уже было совсем невыносимо, я обратился за помощью к одной старой карге. Ведьме. И, признаю, совершил огромную ошибку, хотя думал, она поможет. Что даст мне… силу, знание, контроль. Хоть что-то. Но она оказалась намного страшнее Хельги. Эта Агата влезла мне в голову. В самое нутро, — он говорил со смаком, пытаясь отобразить на лице каждое вспыхнувшее воспоминание.       — То есть вы правда считаете, что это вам какая-то старуха нашептала убивать и расчленять детей? — и вот в голосе детектива снова проскользнули ноты большого сомнения, разозлив Ирвайна сильнее.       Он не верил. А должен был.       — Абсолютно. Вы даже не представляете, каково это, когда контроль над вашим телом забирают. Вы всё видите, но ничего не можете сделать. Она и приказывала мне выкрадывать их, усыплять, делать жертвоприношения… А я не хотел! Но не мог противостоять ее влиянию, этому помутнению в сознании, тошнило только сильнее… И единственным способом спастись от ее давления было убийство, — задыхаясь, Аид тараторил так быстро и сбивчиво и дергал руками, пока слезы скатывались по щекам. — Я раскаиваюсь. Не в том, что убил её. В том, что слишком поздно это сделал. В том, что вообще к ней пошёл и позволил совершить столько ужасных злодеяний.       Аид больше чем врал. Но признаться в том, что ему понравилось вкушать вкус крови невинных, очевидно, было равным тому, что его повесят. Однако, кажется, такая речь все же затронула какую-то часть души детектива, и он хотя бы немного поверил. Он обязан поверить. Ну же!..       — Наверняка вы мне не верите, но я сделал так, как вы просили. Сказал правду. Если вы считаете меня монстром, пусть так и будет, но знайте, что вы совершите ошибку. Я всегда был только жертвой, — он вытер слезу плечом, шумно выдохнул и закрыл глаза.       Сердце бешено колотилось, а горло едва ли не сводило судорогой. Аид был уверен, что сработало, ведь на лице детектива проскользнуло что-то вроде удовлетворения и понимания.       — Ну что ж… Видите, рассказать правду не так уж и сложно? — Льюис беззлобно посмотрел на него и улыбнулся. Тепло. Так, словно его душа все же растаяла.       — Спасибо… — хрипло прошептал Ирвайн, откидываясь назад на стул. — Я знал, что вы не похожи на остальных. Вы поймёте, не так ли, детектив? Вы не захотите моей смерти. Я это сразу увидел. Вы умный человек. Умный и… справедливый.       Тот усмехнулся. Спокойно. Почти по-дружески. Как будто они теперь — в одной лодке.       — Я всё рассказал. Теперь... может, вы даже сможете помочь мне? Не убивать, а... лечить. Как вы и говорили. Я согласен. На сделку. Вы же можете это устроить. Вы же обещали, — Аид прожег следователя взглядом и жалобно улыбнулся.       Льюис молчал. Долго. Неотрывно смотрел на него. А потом медленно поднялся со своего места и, подойдя к столу, опёрся на него обеими руками, наклонившись к Аиду так близко, что между ними остался только запах пота, слёз и несмываемой вины.       — Хватит.       Голос детектива прозвучал хлестко и резко, как удар плетью.       — Хватит этой жалкой, отвратительной комедии. Вы ни в чём не раскаиваетесь, Даррелл. Ни в чём. Ни одна дрожащая мышца на вашем лице не убедила меня в искренности. А вот ваша спина, выпрямившаяся после «исповеди», — вполне. Вы думали, я не замечу? Как облегчённо вы выдохнули, когда договорили? Как надеялись, что теперь я вытру вам слюни и скажу: «Хорошо, мальчик, ты прощён»?       Он усмехнулся — холодно, с оттенком презрения, так, словно каждый день своими руками душит кого-то подобного.       — Не выйдет. Суд вас не оправдает. А я не дам вам ещё раз сыграть на чувствах. Таких гадюк, как вы, нельзя оставлять среди нормальных людей. Никакая ведьма не смогла бы вас заставить убить. Вы делали это сами и упивались тем, что творили. По свету ходят миллионы людей, над которыми издевались еще хуже. И не скатываются до того, чтобы держать в страхе весь город. И вы пойдёте на виселицу.       Его ответ — контрольная пуля в висок. Словно земля под ним разом ушла — и Аид полетел в бездну. Сердце сбилось с ритма, замирая, будто его выдернули из груди и сжали чужой холодной рукой. Грудь сдавило так, что он резко подался вперёд, едва не упав со стула. В ушах загрохотало, мир вокруг исказился, стал резким, ненастоящим, будто картинка в треснувшем стекле. Он пытался что-то сказать — хоть слово — но челюсть свело.       — Н-нет… — выдохнул он еле слышно, будто это слово могло остановить приговор. — Подождите… вы не... вы не можете!       Он задышал чаще, рвано, судорожно, отчаянно хватая ртом воздух, словно тонущий. Зрачки бешено бегали, взгляд метался по комнате: в потолок, в стены, в бумажки на столе, в лицо Льюиса — как будто где-то среди этого была кнопка «отменить». Нет-нет-нет! Он такой же, как и все остальные.       Как Ирвайн мог поверить ему? Чертов сукин легавый пес. Его снова предали. Растоптали на месте и разорвали оставшиеся куски души.       — Нет-нет! Вы не посмеете! Я не врал, клянусь. Вы улыбались, слушали и обещали помощь, вы заставили меня довериться вам и предали! — Аид истерично закричал и задергался на месте, пытаясь разорвать чертовы наручники. Но тщетно. Никто даже не пытался сочувствовать ему или слушать. Всем стало глубоко плевать.       — Помолитесь перед своей смертью, может, вам станет легче. Надеюсь, не увижусь с вами на том свете. Ваше заседание состоится через несколько часов. Наслаждайтесь последними минутами, как можете, — холодно бросил Льюис, задвинул стул, собрал свои вещи и ушел вместе с охраной, оставив Алистера над собой.       Он отвернулся.       И дверь камеры захлопнулась.       Аид остался сидеть в этой тишине, один на один с тем, что больше не мог отрицать: никто не спасёт его.       Никто не поверит.       И теперь — он действительно умрет.