Хроа

Канафинвэ медленно опускается на колено рядом с лежащими на утоптанном снегу клинками. Касается пальцами выгравированных искусно узоров на лезвии возле рукояти одного из них. «Кано, какие цветы он любит? — …ох. Не знаю, Тьелко. Ему бы пошло любить эдельвейсы!» Тонкие линии складываются в соцветия гордых горных цветов, восьмиконечные звезды и ленты. Хорошая работа, Курво… — Ищите дальше! — хрипло командует второй по старшинству феанарион. — Где-то… где-то здесь. Ветер заметает поземкой следы, но Маглор видит поверх следов жестокого боя иной, почти неразличимый прочими, недоступный им для понимания. Капли крови, смазанные непослушным, полуотнявшимся, немеющим телом. Оставленные клинки. Продавленный снег. Эльдар могут ходить по нему почти бесследно и не проваливаться — но не ползти. Пряжка вспахала утоптанный слой. Нет. От такой раны бы нолдо не умер. Слишком мало крови. Но… Маглор раздвигает ветви кустов, чуть обломленных снизу, у самого снега, и закусывает губу. Тут следов меньше, и оттого виднее единственный нужный. Будто бы наяву видит песнопевец, как цепляется за ледяной наст рука, тянет за собою непослушное, тяжелое тело, сминающее своей тяжестью снег, как медленно, молча и упорно пытается добраться куда-то — дальше от врага? Раненый, переждать разгар боя? Нет. Слишком медленно и странно… — брат. Будто бы наяву слышит тяжелое, сиплое, слишком рваное и неглубокое дыхание — резкий выдох на каждом рывке вперед. Капли горячей крови снег плавят, просачиваются насквозь до земли. Редкие капли. Слишком редкие, почему же так непокорно упрямое хроа, почему… Обломок стрелы отброшен на полузаснеженные камни. Нет, не обломок!.. На зазубренном острие — жестоком, остром и колючем, — обрывки плоти, волосы черные, спутанные, в крови высохшей, такую самому вырвать — это нужно… Нужно быть Морьо. На камнях следы теряются, но сердце второго феанариона бьется в неумолимо-горьком предчувствии. Он идет по камням, через высохшее широкое устье горного ручья перепрыгивает… и вдруг понимает, рвано вдыхая. Медленно шаги вдоль направляет — и верно, устье становится ущельем, трещиной — вот почему вода пропала, — провалом узким и глубоким. Дальше чуть расширяется… и на самом краю трепещет под ветром обрывок бордовой ткани, чудом не снесенный прочь. Настолько чудом, что Маглору едва удается его поймать — тот со скалы слетает в миг, когда песнопевец тянет к нему руку. Вниз смотреть больно и страшно. Канафинвэ уже понимает, что увидит. Но не позволяет себе слишком долго быть слабым и надеяться. Оставленное, разбитое, в проломленном камнями и исцарапанном темном доспехе хроа четвертого — среднего — сына Фэанаро действительно там, в глубине узкого ущелья. Бледной смертно окровавленной рукой, израненной о снег, с обломанными о скалистую крошку ногтями, застрявшей в тисках каменных выступов, будто бы тянется Морифинвэ к далекому свету, второй… второй зажимая рану на вывернутой шее, сзади, под волосами. Или просто касаясь?.. или же и вовсе это — случайность, уж больно неестественно вывернуто плечо, перекошен наплечник… нет. Нет, наверняка это пояснение!.. …Стрела. Смотрит Кано на вырванную из тела еще живого стрелу и понимает, сползая на колени над безмолвной расселиной, жмурясь с усилием, не позволяя себе ни слезинки пролить. Прижимает к груди. Стрела перебила хребет — оттого и слушалась брата лишь рука. Все же одна, та, что зацепилась в падении за скалу. Тянется от второй — едва заметно — прядь зацепленных за латную перчатку волос. Стрела перебила хребет, но он бы выжил — упрямство не позволило бы оставить хроа. Он бы выжил, их Морьо, их Темный, суровый яростный защитник, что в спорах, что в бою, и надежное плечо в жизни, — если бы не рухнул в эту пропасть. Вот только не встал бы больше. Такие раны не лечит ни время, ни искуснейшие Песни — Нить полуоборванную не сплести обратно. Непослушное тело было бы обузой не только ему самому — но и братьям. Кано сильнее сжимает серебристое древко синдарской стрелы. Впивается пальцами в камни, пытаясь не выть и не рыдать. Не стало бы ведь. Но убеждать в этом Морьо уже слишком поздно. Сам он бросил ставшее слишком пустым и беспомощным тело о камни внизу. Сам решил — не остаться. Сам ушел следом за Умбарто и отцом — конечно, раньше, чем Курво и Тьелко. Их они, оставшиеся втроем, хотя бы смогут достойно отпеть, отправить пустые хроа по воде к морю. Морьо… Морьо останется без почестей. Канафинвэ откуда-то ясно знает — нельзя говорить ни Амбарусса, ни Нэльо, что нашлось тело брата. Его не достать из каменного плена. Его не отпеть и не сжечь, отправив в узкой лодке по реке, вслед за третьим и пятым. А еще Канафинвэ откуда-то ясно знает — этого Карнистир бы и желал. Чтобы о нем не плакали. Не горевали. Просто шли дальше, справляясь так, будто он все еще их защищает. Просто берегли себя и друг друга, как он берег. Песнопевец молчит. Сжимает сильнее стрелу и обрывок плаща, столько раз укрывавшего плечи каждого из них. И, поднимаясь на ноги, обнажает клинок. Бьет гибкое лезвие в камень, в трещину, и осыпается часть обрыва, чудом державшаяся еще. Осыпается, хороня под собой искалеченное и переломанное падением тело. А Песнопевец уходит прочь, не оборачиваясь. За слезы, что все же текут по бледным щекам, Морьо бы его простил. Обязательно простил.