Шедоу и Эми: Траур.

Жизнь — это дерьмо с редкими проблесками мимолётного счастья.      

      Шедоу никогда не был слишком большим любителем зимы. Нет, даже не так: к зимнему времени года он был, в общем то, нейтрален, однако предпочитал его он существенно меньше, чем остальные времена года, циклично сменяющие друг друга. Обусловлено подобное было банальным удобством и личным восприятием: во время миссий гораздо проще было передвигаться по сухой местности, будь то поляны, холмы или горы — с его скоростью роли это особой не играло — чем по заснеженным барханам и укутанным пушистой пеленой скалам. А к концу уже первого месяца Шедоу успевал трижды проклясть чёртову стужу, в очередной раз очищая свои стальные аеро-ботинки от налипшей на них слякоти и затвердевшей грязи, чёрными колтунами окрасившими ярко-красную поверхность обуви.       Если возвращаться к личному восприятию чёрного ежа, то недолюбливал он зиму по одной простой причине — холод. Нет, сам по себе он был для него практически полностью безвреден. Он, как Совершенная Форма Жизни, вполне себе хорошо чувствовал себя даже в условиях холода космического вакуума, где простой человек или морф давным давно бы обратился затвердевшим куском ледяного кристалла, бесцельно бороздящим просторы безвоздушной пустоты. Тут дело было немного в другом. Зимний холод напоминал ему об «АРК-е», а вследствие — о его утрате, по сей день стискивающую его горло металлическими зубьями ржавых тисков. Пускай и не так сильно, как несколько долгих лет назад.       На самом деле, Шедоу и сам в полной мере не осознавал, почему снежные ландшафты служили триггером для напоминания ему о том месте, где он был рождён уже как свыше полувека назад: в этом году уже будет пятьдесят седьмой год, седьмой — с момента его освобождения от оков криогенного сна, и шестой — с побега из одной из баз пропавшего с радаров Эггмана, в своё время выходившего его полумёртвую — после падения с орбиты Земли — чёрную разукрашенную кроваво-красными линиями тушку. Возможно именно холод после многочисленных пробуждений и стал катализатором для возникновения доставучего эффекта дежавю, мешающего Шедоу в полной мере наслаждаться видом выкрашенного белыми красками окружающего его мира, и проникаться той самой новогодней атмосферой, плотно ассоциирующиеся у всех нормальных морфов с зимой.       Однако как бы сам ёж не относился к зиме, она, в свою очередь, её очень сильно любила. Любила, пожалуй, гораздо сильнее, чем все остальные времена года, будь то лето или весна. Эми, будучи практически во всём противоположной Шедоу, наслаждалась этим холодным, но по своему чудесным времени года во всю. Она, как и многие другие существа на этой планете, что-то находила в этих бескрайних белых просторах, укутывающих своим пушистым полотном всю практически территорию страны. Новый год, она, конечно, любила тоже. По началу, ещё в далёком прошлом, на самой колонии АРК Шедоу не понимал, что такого особенного в том, что один год приходит на смену прошлому, а затем следующий приходит на замену нынешнему, а затем ещё раз и ещё, и так до бесконечности. Люди приходили и люди уходили из жизни, но до сих пор продолжали отмечать праздник, который одним своим существованием был призван напоминать о неумолимо идущем вперёд марше неудержимого времени, постепенно обращающего в пыль всё, к чему прикасались его невидимые руки. От времени нельзя было убежать, какой бы скоростью ты бы не обладал. А поэтому угольный ёж не понимал всеобщей шумихи по поводу этого злополучного дня. Даже на космической колонии, считай — огромной лаборатории, в которой люди и морфы жили по строгому распорядку, находилось место для того, чтоб ровно в двенадцать часов ночи звонко чокнуться хрустальными бокалами, наполненными полупрозрачной жидкостью хорошего алкоголя — или фруктового сока в случае более младших представителей тамошней фауны — и громко поздравить друг друга с наступившим новым годом, чтобы затем, наутро, как ни в чём ни бывало, беспрепятственно вернуться обратно к работе — благо, никто за всё то время, что Шедоу жил там, не напивался до такой степени, чтобы отключиться прямо за столом, упав лицом прямиком в миску с оливье или другими закусками: Джеральд, будучи руководителем, строго насторого запретил своим коллегам-подчинённым вытворять подобное. По большей части из-за присутствия на торжестве больной Марии, Шедоу и ещё нескольких других детей и подростков, которым определённо не стоило видеть пьяных в стельку взрослых.       Быть честным, Шедоу до сих пор полностью не понимает смысл этого праздника, однако это не мешает ему отмечать его вместе с Эми и остальными важными для неё — и, наверное, для него — морфами, вместе собираясь за праздничным столом, заваленным всевозможными закусками и видами алкоголя: несовершеннолетних в их группе уже как год не осталось. Исключением, пожалуй, был лишь трёх с половиной месячный сын Сильвера и Виспер, который, пока его родители вместе с остальными представителями их разношёрстной компании заслуженно веселились, продолжал преспокойно посапывать в своей люльке, вместо того, чтобы пытаться оглушить всех окружающих ультразвуком своего недовольно плаксивого крика, что, в свою очередь, сильно сберегало нервы как его родителей, так и остальных морфов, восседающих за длинным складным столом из чёрного дерева.       Дзинь-дзинь!       Идущий по улице размеренным шагом Шедоу вынырнул из глубокой пучины собственных мыслей и бесконечного потока воспоминаний, кода на его мобильный телефон гудком пришло новое уведомление. Потянувшись рукой в карман своей чёрной кожаной куртки с мягким меховым воротником, угольный ёж цепляется облачёнными в привычную белую перчатку пальцами за мелкий замочек серебристой молнии и тянет его вниз. Простой, отработанный десятками, если не сотнями лет механизм вновь работает без единой ошибки, открыв доступ к содержимому небольшого кармана — сотовому телефону в самом простом сине-чёрном потёртом временем чехле. Шедоу подхватывает его в руку и запускает устройство. С загоревшихся обоев на него смотрит глядящая в камеру Эми, одетая в лёгкое красное летнее платье. Ежиха счастливо улыбается, а в её нефритовых глазах горит задорный огонёк жизнерадостности и счастья. Её розовые колючки-волосы, вместе с небольшой чёлкой на лбу, с возрастом стали лишь длиннее и больше, за всё это время вытянувшись так, что они спокойно достигали ежихе до спины, полностью скрывая от чужих взоров вид на аккуратную линию её позвоночника и задние перья, присущие всем ежам в той или иной степени. На её голове красуется круглая белая шляпа, защищающая её от солнца. Рядом с ней стоит и сам Шедоу, мягко улыбающийся в камеру, приобнимая девушку рукой за талию. Позади них раскинулись укрытые зелёной травой поля и леса, элегантной природной живописью дополняющие их общую фотографию — его любимую — сделанную где-то в Изумрудных холмах, на подходе к зоне Дерева.       «Красивая» — думает Шедоу, несколько секунд разглядывая столь горячо полюбившуюся ему фотографию, и только спустя пару долгих мгновений вспоминает об уведомлении, пришедшем ему на телефон.       Проведя пальцем по экрану и введя достаточно простой код, чёрный ёж заходит в установленный на мобильный телефон мессенджер. Уведомление, как оказалось, было сообщением об пропущенном звонке — от Руж, как ёж увидел несколькими мгновениями позже. Что ей понадобилось, Шедоу не знал, однако это и не было проблемой.       Несколько кликов по потрескавшемуся несколько месяцев назад дисплею телефона, и угольный ёж прикладывает устройство к чёрному уху. Из микрофона начинают доноситься тихие гудки. Шедоу продолжает свой маршрут, тщательно следя за промёрзлым бетоном и дорогой впереди. Смешанный с коричнево-чёрной грязью снег был небрежно свален уборщиками по углам зданий, оставляя истоптанную грязными ботинками прямоугольную кладку свободной от сыплющегося с укрытых ночным полотном небес белоснежного крова.       Проходит ещё несколько секунд, и летучая мышь, наконец, поднимает трубку:       — Шедоу, дорогой, давно не виделись! — раздаётся из динамиков привычно кокетливый голос шпионки. Названный тёмный ёж внешне остаётся бесстрастным, пока в мыслях уже ударил себя по лицу. Вот кто-кто, но она, видимо, никогда не меняется.       — Мы виделись вчера утром, Руж, — голос тёмного ежа как обычно ровный, совсем немного хриплый, привычно лишённый каких-либо видимых эмоций, но мышь не задевает манера речи напарника, а вместо этого лишь смешит.       — Ха-ха-ха! Ну, вчера утром — это почти сорок восемь часов назад, в конце то концов!       — К чему ты клонишь? — прямолинейно спрашивает Шедоу, как и всегда переходя сразу к делу. Руж театрально хмыкает:       — Хм! Как бестактно! Ты совершенно не знаешь, как обращаться с леди! И как только Эми тебя терпит?! — Шедоу хмурится. Упоминание имени возлюбленной лишний раз напоминает ежу о том, что ему нужно поторопиться, в то время как свободная рука сильнее сжимает обмотанный в плотную упаковку букет роз.       — Руж, — обращается он к ней непривычно мягким голосом, — мне правда нужно торопиться. Так что, пожалуйста говори быстрее, у меня нет времени на лирику!       Руж максимально фальшиво вздыхает, словно актриса без Оскара, а затем продолжает:       — Ладно. Я поняла, не кипятись, — в примирительном тоне говорит летучая мышь с бирюзовыми глазами, а после вновь вздыхает. — Меня просили передать, что завтра в три с половиной часа дня у нас корпоратив на девятой турбазе G.U.N. Ты приедешь?       Шедоу несколько раз моргнул, обдумывая сказанное напарницей, параллельно прокручивая в голове планы на завтрашний день. А как только вспомнил, незамедлительно ответил отказом:       — Нет, прости, Руж. У нас завтра годовщина. Так что меня не будет. Отдыхайте сами.       Шпионка издаёт удивлённый звук «о», а затем на несколько секунд замолкает, отмирая только тогда, когда подбирает подходящие слова:       — Оу, точно. А я уже и забыла об этом, — наконец, отвечает она. — В таком случае отдыхай, романтик. Я сообщу об этом нашим. И да, передавай этой бестии «привет» от меня!       Шедоу соглашается:       — Хорошо. Передам. И да... — делает паузу он. — Спасибо за это.       В ответ, Руж вновь хмыкает:       — Без проблем, Шедоу!       Ответ приходит мгновенно:       — В таком случае, до скорого.       — До скорого, напарник. — И Руж отключается.       Шедоу ещё несколько долгих мгновений слышит характерные гудки из динамиков телефона, обозначающие конец разговора с напарницей-подругой, а как только и они окончательно стихают, заставив мобильник наконец умолкнуть, тёмный ёж сверяется с числами, ярко-белым неоном сияющими на цифровых часах.       Шесть часов сорок девять минут. Смена Эми заканчивается ровно в семь. Отлично. Значит, время у него всё же есть. Не слишком много. Но оно определённо есть. И это не может не радовать носителя длинных исчерченных багровыми рисунками угольно-чёрных шипов.       Шедоу бросил мимолётный взгляд красных глаз в сторону подарка в своих руках. Пышный букет, собранный из алых и разбавленный жёлтыми розами, был упакован разносящейся по округе неприятным хрустом при каждом, даже самом лёгком и незаметном движении тёмного ежа, светло-коричневую бумагу, защищающую яркие бутоны и длинные насыщенно-зелёные стебли от зимней стужи, находящейся в самом рассвете своих сил и бесконечно огромной власти. Этот же самый букет и мешает ему перейти на привычную себе сверх-звуковую скорость, за несколько жалких мгновений преодолев оставшиеся расстояние до прозрачной блестящей стеклом двери. Ведь если он действительно сделает так, как он этого искренне желает, то все цветы практически со сто процентной вероятностью погибнут, не сумев выдержать ставшее последним для них путешествие, вынудив незадачливого дарителя разочарованно выбросить их в ближайшую металлическую урну, оставив случайных прохожих, обративших внимание на столь деталь гадать, кто и зачем совершил подобное. Однако это было бы всяко лучше, чем опять принести обезображенный его пробежками труп нефритовоглазой ежихе.       Шедоу прикрывает чернильными веками глаза и трясёт головой в разные стороны, старательно отгоняя прочь возникшее перед взглядом образы того, как он, возникнув перед ней на день святого Валентина, протягивает ей букет померкших из-за его безалаберности и недальновидности цветов. Их гнилой, пахнущий раскалённой бумагой аромат, как наяву противным смрадом врезается ему в нос, заполняя собой дыхательные пути, и заставляя угольно-чёрного ежа скривиться в отвращении. В тот момент, Эми была... Удивлена. И определённо точно не в хорошем смысле этого слова. Но она, из-за своей натуры, всё же натянула на лицо не слишком убедительную улыбку и приняла из его рук букет, старательно делая вид, что не чувствует исходящего от них мерзкого аромата, пока Шедоу только и мог хлопать глазами, мысленно проклиная себя за свой проступок и за то, что он не додумался и не предвидел этого.       И именно по этой причине Шедоу идёт, отбивая стальной подошвой ботинок об неровный мёрзлый бетон, сопровождаемый сыплющимеся с небес молочно-белыми хлопьями снега и блестящими на запястьях и щиколотках потёртых за столько времени золотистых колец-лимитеров, подаренных его создателем много десятилетий назад — практически с самого его рождения, если это определение вообще применимо к искусственному естеству чернильного ежа.       Дальнейший путь Шедоу прошёл без приключений. Тихо и спокойно. Без неожиданных звонков и стыдливых воспоминаний, из-за созерцания которых хотелось оторвать себе голову. Он просто шёл по высеченному за столько раз на подкорке мозга маршруту, отмеряя дорогу тяжёлой поступью шагов.       Холодный ветер, до того приносящий чёрному ежу пускай и практически незаметный, но всё же определённо неиллюзорный дискомфорт, никуда не исчез, продолжая резвиться на улицах Централ-Сити, подхватывая в воздух мелкие клубы снега и разносортного мусора, брошенного далеко не самыми добропорядочными жителями сие мегаполиса, но перестал иметь хотя бы какое-то влияние на мрачную фигуру Совершенной Формы Жизни, чей разум сейчас находился далеко за пределами его телесной оболочки, тщательно игнорируя ведущиеся вокруг него снежные хороводы и мусорные танцы. Хотя, правильнее будет сказать, что он их не игнорировал, а просто не замечал.       Пришёл в себя Шедоу только тогда, когда он, успешно выпав из реальности, упёрся немигающим взглядом кроваво-красных зарев в раскрашенную шоколадно-коричневым цветом глянцевую ручку, установленную на того же тёмного цвета стеклянной двери.       Шедоу приходит в себя так же быстро, как и «засыпает» с открытыми глазами, действуя исключительно на автопилоте его тела, неторопливо ведущего его по выученным на зубок улочкам. Приходит в себя, когда его чёрного носа касается просочившийся с той стороны помещения запах лаванды и ещё сотни другой цветочных ароматов, пробираясь прямиком сквозь дыхательные пути и разносясь по всему его телу сладким дурманом.       Шедоу делает глубокий вдох, а затем трясёт головой, сбрасывая с себя неожиданно окутавшее его с головы до пят наваждение.       Через покрывшись тонкой ледяной коркой блестящее стекло, исчерченное тысячами причудливых узоров, словно шедевр искусства умелого художника, тёмный ёж видит до сих пор включённый свет. Это могло значить лишь две вещи: либо цветочный магазин ещё работает, либо Эми только начала готовиться к закрытию. Был ещё третий вариант — она задержится на работе. Однако он был быстро отброшен, так как если бы нечто подобное и произошло бы, то ему уже давным давно было бы об этом известно. А поэтому — лишь два.       Шедоу фыркает от лёгкой ироничности ситуации: девушка работает среди сотен — если не тысяч — букетов ежедневно, а он принёс ей ещё один. Благо...       Тёмный ёж подносит цветы к своему носу и делает несколько быстрых вдохов, желая заглушить возникший приступ паранойи, мол «не испортились ли они магическим образом?»       ...в этот раз не мёртвый.       Само собой, это не второй и даже не десятый раз, когда Шедоу делает ей такой подарок. Просто с тех пор предпочитает потратить несколько секунд на быструю проверку, пускай разумом он и понимает, что ничего с цветами случится не могло. Однако опасения есть опасения. И от них не застрахована даже Совершенная Форма Жизни, и ничего ты с этим не поделаешь.       Закончив с типичным для себя ритуалом затыкания своей паранойи, Шедоу убирает букет от носа и тянет руку в сторону дверной ручки, тянет на себя. Незапертый замок легко поддаётся и красноглазый ёж проходит внутрь. Над головой звенят несколько золотистых колокольчиков, громким звоном оповещая хозяйку заведения о новоприбывшим.       Дверь за его спиной негромко захлопывается и Шедоу осматривается по сторонам уже в какой раз.       Цветочный аромат, розоватым невидимым туманом стоящий в светлом помещении, с новой силой заполняет собой дыхательные пути ежа. Здесь, не будучи ограниченным полупрозрачной преградой заледеневший двери, сквозь которую просачивались лишь самые мельчайшие частицы, он был могуч как нигде либо ещё. Тысячи ярких цветов и сотни насыщенных букетов самой разной окраски и размеров — от самых маленьких и до самых огромных — смешались в одну бесконечно многообразную и беспрерывно благоухающую всевозможными ароматами радугу. Здесь было красиво. Красиво и очень тепло. Шедоу не переставал поражаться тому, как же здесь всё гармонично смотрится. Всё под стать своей хозяйке. Которой, кстати, не было на привычном рабочем месте за кассой.       Шедоу прошёл вперёд, беглым взглядом блестящих в вечернем свете ламп рубинов оглядывая интерьер. Помещение было выполнено преимущественно в розовых — в цвет шерсти самой Эми — и белых цветах, идеально гармонирующих друг с другом. Всё заведение утопало в мягком тёплом свете сверкающих под потолком электрических ламп, своим видом и формой отсылающих на свои древнее, керосиновые аналоги. Подобное сочетание, вкупе с расставленными всюду цветочными букетами, придавало довольно просторной комнате какую-то необычную, будто бы магическую атмосферу, подкрепляемую ещё и большим панорамным окном, установленным на одной из стен, по правую руку от него.       Шедоу не уверен, что послужило причиной для Роуз остановиться именно на этой комбинации цветов — вряд ли списывала с себя: не в её характере это — однако отрицать факт того, что здесь было... Как-то по домашнему уютно, он не мог. Да и, быть честным, совсем не хотел. Ему не ясно, предполагался ли подобный эффект изначально или это просто так удачно звёзды сошлись. Но ему и не важно. Главное, что у неё получилось. А Остальное — дело третье.       Отливающие металлическим блеском красные титановые ботинки остановились в нескольких сантиметрах от деревянной поверхности кассовой зоны. Шедоу стянул бумажную упаковку с букета, обнажив благоухающие красным и жёлтым цветом бутоны. Смяв хрустящую бумагу в кулаке, тёмный ёж швырнул её в стоящую неподалёку полупустую урну, а затем перехватил зелёные стебли букета обратным хватом кулака, скрыв тем самым сами розы за своей спиной.       Угольные веки накрыли вечно сосредоточенные рубиново-багровые глаза и Шедоу принялся ждать, навострив длинные треугольные уши, сканируя звуки вокруг. За окном колесили машины и неспешно шагали люди и морфы, отбивая подошвой зимней обуви по прямоугольной кладке. Даже промерзлое стекло панорамного окна не могло полностью заглушить идущие с холодной улицы шумы, заставляя чувствительный слух Совершенной Формы Жизни предельно остро реагировать на каждый новый стук, рефлекторно выискивая угрозу.       Однако каждый раз ожидаемо напарывались на пустоту.       Тёмному ежу не составляло труда отличить по звериному мягкую поступь морфов с более тяжёлой и громкой людей. Только услышав их шаги, он уже мог безошибочно определить биологическо-видовую принадлежность отдельно взятого индивида или целой группы существ, узнать их примерный вес и оценить рост. Естественно, только примерно, без учёта тяжёлых сумок и одежды, затрудняющей расчёты.       Но среди всей этой плеяды самых разных, но при этом крайне схожих звуков, для Шедоу особенно ярко выделялся всего один, шаги Эми. Поступь ежихи всегда была по своему уникальной, совмещая в себе одновременно королевскую элегантность и ритмичность, вместе с уверенностью и мощью грозного бойца. Её шаги отлично отражали двойственную натуру ежихи: мягкая и грозная; воинственная и миролюбивая; добрая и могущественная. Эми была настоящим концентратом противоречий. Противоречий, созданных для того, чтобы конфликтовать друг с другом, являясь несовместимыми по самой своей сути, но при этом каким-то чудом умудряющихся уживаться в этой ежихе. Возможно, эта самая двойственность и связала их в итоге. Ведь Шедоу и сам такой же — плюс и минус в одном флаконе, как бы пафосно это не звучало.       Шедоу молчит, стоит с прикрытыми угольными веками глазами и вслушивается в негромкий приглушённый деревянной дверью цокот чужих каблуков, раздающийся с той стороны запертого тёмно-коричневыми воротами с причудливым орнаментом, на которых весит, словно бы опираясь на белые и тонкие, словно нити, верёвочки, прибитые к деревянной поверхности крошечным отливающим серебром гвоздём, такая же белая табличка, на которой аккуратными чёрными буквами написано «помещение для сотрудников».       Уши Шедоу дёргаются, когда он слышит характерный щелчок дверного замка и едва слышимый скрип самой двери. Тёмный ёж открывает глаза и устремляет взгляд налитых кровью зрачков в сторону опирающихся ворот, откуда спустя мгновение доносится громкое:       — Прошу прощения, однако мы уже закрываемся! — Эми выходит из помещения, сопровождаемая полным веселья малиновым взглядом. Выходит и закрывает за собой дверь, а после замирает посреди комнаты, когда в её поле зрения попадает знакомая чёрно-красная фигура. — Шедоу?! — её брови удивлённо вздымаются ввысь и она осматривает его, словно проверяя, настоящий ли он. — Что ты тут делаешь?       Дурацкий вопрос. Конечно же она знает, что он тут делает. Просто слова как обычно полетели быстрее, чем она успела толком понять произошедшие.       Губы стремительно расплываются в довольной улыбке, как она подходит ближе, выходя из-за стойки и оказываясь рядом.       Шедоу нахально усмехается и по привычке хмыкает:       — Даже не знаю, — отвечает он. — Наверное, тебя забрать пришёл.       Эми хмыкает в ответ, положив одну руку себе на пояс, а второй щёлкнув пальцем чёрного ежа по поблёскивающей бляшке носа.       — Один ноль в твою пользу! — говорит она. Шедоу недовольно фыркнул, но ничего не сказал, лишь отвёл взгляд в сторону. Роуз, увидев это, закатила глаза, а после театрально выдохнула. — Ты обиделся что ли? — с сарказмом спрашивает Эми, заглядывая своими нефритовыми глазами прямиком в отведённую в сторону мордочку Шедоу. В ответ тишина. — Ше-е-доу, я знаю, что ты меня слышишь, перестань меня игнорировать, ты же знаешь, что мне это не нравится! — ответом ей вновь послужило молчание. — Так значит, да?.. — до сих пор молчит. — В таком слу... — Эми не успела договорить, как перед её лицом оказался букет из красных и ярко-жёлтых роз. Нефритовые глаза удивлённо расширились, а возмущение застряло где-то у неё в горле, не в силах пробиться дальше.       Эми поражено уставилась на букет, не в силах произнести и слова, в тупую глядя на цветы.       — Это... Мне? — пробормотала она. Шедоу снова фыркнул.       — А кому же ещё? Не мне же.       Эми немного неуверенно протянула руку к букету и он тот час оказался у неё. Ежиха поднесла яркие бутоны к своему носу и сделала один глубокий вдох. Розы. Как же она их обожает.       Шедоу довольно улыбается, приподняв уголки губ, глядя на реакцию розовой ежихи, что вдыхает сладкий аромат сияющих неземной яркостью роз, словно бы их запах — последний глоток живительного кислорода на глубоком и мокром дне усеянного кристаллами Лабиринта. Эми мурчит. Неосознанно, рефлекторно. Просто потому, что ей нравится. Поднимает сияющий благодарностью взгляд нефритовых глаз и подходит ближе.       — Спасибо! — тихо срывается с её губ, прежде чем она встаёт на носочки и находит немного обветренные на зимнем морозе губы угольного ежа и сливается с ними в поцелуе. Поцелуй получился недолгим, сдержанным, можно сказать, целомудренным. Без лишней пошлости и попыток затолкать язык друг другу в глотки. Простой поцелуй, с не менее простым концом. Простым, однако от этого и не менее желанным.       Прервав поцелуй, ежи прижались своими лбами друг к другу. Ладонь угольного ежа легла Эми на щёку, к которой она, словно ручная кошка, мягко притёрлась персиковой шерстью.       — Это было на годовщину? — спрашивает она. Шедоу качает головой в ответ.       — Годовщина только завтра. Ты забыла?       Эми тихо смеётся:       — Нет, не забыла, — говорит ежиха. — Как о таком забудешь? Просто... — она бросает взгляд на находящийся между их телами розовый букет. — ...подумала, что это заранее.       Шедоу хмыкает:       — Праздник только завтра, — он скалится, — а это просто так.       Эми улыбается ещё шире, а затем одной свободной рукой обнимает чёрного ежа, прижавшись к нему всем телом. Она была ниже его практически на целую голову, из-за их разной комплектации и половой принадлежности. Однако в данный момент, это не создавало никаких неудобств, как, например, при тех же поцелуях, когда либо самой Эми приходилось вставать на носки, либо Шедоу наклоняться. Благо сейчас беспокоится об этом не стоит.       — Мы так и будем здесь стоять или, наконец, пойдем домой? — тёмный ёж спрашивает, прерывая повисшую в воздухе пастельной пеленой уютную тишину. Эми что-то невнятно бурчит, уткнувшись ему носом в грудь, а затем нехотя поднимает глаза, смотря на него с лёгким... Недовольством, что ли? Шедоу не понимает, да и понять толком не успевает: ежиха отстраняется, глубоко вздохнув и от чего-то потёрла глаза, а взгляд мгновенно из недовольно-непонятного стал каким-то расфокусированным, словно бы... Она была пьяна или опьянела только сейчас.       Шедоу хмурится, внутренне начиная беспокоиться за состояние возлюбленной. И только усугубляется это беспокойство тогда, когда Эми, безвольно опустив руку с букетом, словно бы он резко потяжелел в несколько десятков раз, привалилась спиной к стойке, переводя дыхание.       Тёмный ёж делает несколько резких вдохов, проверяя воздух на запах алкоголя или каких-нибудь подобный веществ. Ибо вид Эми, меньше чем за мгновение перевернувшийся с ног на голову уж не то, что беспокоит, он его начинает откровенно пугать. Что-то было не так. И он чувствовал это. Однако что конкретно, сказать не мог.       — Эми, всё хорошо? — спрашивает он напрямую. А непонятное волнение внутри, тем временем, становится только сильнее, сдавливая в своих удушающих объятиях его сердце в дурном предчувствии.       Ежиха кивает:       — Да, всё в порядке, — отвечает она осипшим голосом. Шедоу не верит. — Просто голова разболелась чуть-чуть. Наверное, переработала, — Роуз натягивает на лицо лёгкую ухмылку и поднимает глаза на угольного ежа. Однако сама её улыбка получилась не искренней. Болезненной. — Пожалуй, нам и правда пора домой... — Шедоу молча кивает, наблюдая за тем, как ежиха отталкивается рукой от края кассовой зоны и вновь полноценно оказывается на ногах. — Подождёшь здесь? Мне нужно взять несколько вещей и...       Эми не успевает договорить. В одно мгновение её лицо теряет все краски, а нефритовые глаза по мертвецки закатываются назад, раскрываясь розовыми веками. Её ноги подкашиваются и она падает на холодный пол.       — ЭМИ!!! — крикнул Шедоу, бросаясь прямиком к ней. Но она не слышит этого и тем более не видит. Глаза застилает тьма, а разум окутывает мрачная чернота, отправляющая ежиху в беспросветное забытье.       И с этого момента, всё начинает катиться прямиком в ад.

***

      Шедоу не верит в это. Он не хочет в это верить. Нет. Он отказывается верить в это. Он лучше ляжет на операционный стол без наркоза, но не поверит. Никогда — поверит. Нет, никогда. НИКОГДА!       ... — Шедоу безмолвен и в своём молчании он топит других, заглядывая алыми заревами в карие глаза сидящего перед ними врача. — Вы шутите?.. — прерывает тишину он и его голос болезненным эхо отражается от залитых утренним светом белых стен больницы.       Сидящий на против них, на противоположно стороне бледно-серого стола, доктор тяжело выдыхает и внутри Шедоу всё сжимается. Он снимает очки с прямоугольными линзами с глаз и вновь смотрит на него. Смотрит на них. Эми тоже тут — сидит на соседнем от него стуле и с пустым взглядом смотрит в пол. Ему больно это видеть.       — Боюсь нет, мистер Шедоу, — его голос тяжёлый, хриплый, старческий. Он сам старик. Пожилой медведь с седыми усами, уставшими глазами, иссохшимся лицом, бледной шерстью и росчерком глубоких морщин по всей морде. Он кажется умирающим. — Мисс Эми Роуз... — он делает паузу, бросая сочувствующий взгляд на кажущуюся таким же полуживым трупом, как и он сам, Эми. Ежиха тоже, как будто бы постарела: лицо серое, безжизненное, глаза стеклянные, смотрят в одну точку, руки — две безвольных верёвки лежат у неё на коленях. Она тоже кажется мёртвой. Хотя... Это не так далеко от правды... — ...и правда больна... — старый хрыч. Скажи то, что мы не знаем! — Я боюсь... Мы ничего не можем сделать... Ей осталось совсем не долго... — Шедоу больно и Эми, тоже, больно. Ей хочется плакать. Но она держится. Она сильная и она справится. Справится. Справится... Не справится... В этот раз она не справится...       Слёзы начинают течь по её щекам, мелкими каплями впитываясь в бумагу, на которой расписан её диагноз. Нет. Приговор. Рак. Последняя стадия. Приобретённый. Как будто это хоть что-то значит сейчас...       — Так передайте ей мою кровь! — рычит он. — Я Совершенная Форма Жизни! Я не восприимчив к болезням! Сделайте что угодно — но спасите её!       Последняя попытка. Отрицание. Непринятие реальности. Желание выкрутиться любыми способами. Всё что угодно, лишь бы найти выход и сбежать от реальности. Но и здесь оказывается провал.       Врач качает головой в разные стороны, а затем говорит:       — Боюсь, с нашими технологиями это не возможно, мистер Шедоу... Мне жаль...       Шедоу ничего не говорит. Лишь рычит и бьёт кулаком по столу, оставляя на нём глубокую вмятину, подхватывает Эми за руку и сгребает в кучу треклятые бумажки, сжав их до состояния бесформенного комка и пулей вылетает из кабинета, громко хлопнув деревянной дверью, заставив бетонную стружку посыпаться с потолка, оставляя пожилого врача наедине с собой, погнутым столом и мрачной тишиной...

***

      ... оглядываясь назад, Шедоу понимает, каким идиотом он был... Ведь все признаки были налицо! И быстрая утомляемость и потеря веса без видимой причины, и крайнее истощение, и отсутствие аппетита и вообще всё! А он ведь замечал это... Замечал и видел, но ничего не говорил и не предпринимал... Лишь спрашивал: «Всё в порядке?», на что получал не менее простое: «Да, всё хорошо!». Шедоу жалеет об этом. Жалеет, что не обеспокоился об этом раньше, не взял за шкирку и не потащил к врачу. Может быть, тогда, они бы справились... А сейчас... А что сейчас? А ничего сейчас! Буквально ничего! Пустота; Конец; Эндшпиль в конце, мать его, концов.       Очередной поход к очередному врачу. Шедоу уже сбился со счёта, какой это уже. Двадцать шестой? Двадцать седьмой? Тридцатый? Шедоу не знает и от того не считает, а надежда, тем временем, утекает сквозь пальцы всё быстрее и быстрее, словно сыпкий песок ка безлюдном пляже. Пляж... Как же они давно не ходили на пляж... Уже, кажется, как целый год, да? Хех. Как жаль...       Очередной поход и очередное ничего... Шедоу, кажется, уже наизусть знает, что скажет ещё один врач. У которого они надеялись найти спасение...       ...       В глубине души, Шедоу понимает, что всё, на самом деле, бестолку, и момент давным давно упущен... Упущен ещё тогда, практически полтора года назад, когда всё, возможно, ещё можно было изменить. И Шедоу не понимает, почему он борется? Почему продолжает пытаться найти выход? В конце концов, даже сама Эми уже сдалась, бледным и пустым фантомом следуя за ним по пятам. Вся худая, опустевшая и... Мёртвая. Мёртвая, как почти снаружи, так и внутри. Эми больше не улыбается. Сил не осталось. Всё мечты оказались разрушены, а надежды — растоптаны. И вместо того, чтобы провести эти последние оставшиеся у неё недели... Или, может, дни?.. С возлюбленным, она лишь хвостиком следует за ним в очередную клинику, хотя и заранее знает о том, что это бестолку. Что всё бестолку. Если Тейлз с этим не справился, то... Уже никто не справится... Она знает это. Знает, но не говорит. Не спорит. Не поднимает ссору на этой почве и почве упрямости чёрного ежа. Если ему так будет легче, то хорошо. Так тому и быть. Как ему будет угодно. В конце концов, расстаться после ссоры будет... Не лучшим решением, далеко не лучшим. Она уйдёт из жизни и уйдет из этого мира... А он останется... Останется жить. Останется жить... Вечно. Ведь Совершенная Форма Жизни не может стареть... Совершенная Форма Жизни может лишь смотреть на то, как всё вокруг него медленно умирает, не оставляя за собой ничего знакомого. Ничего полюбившегося. Мир — неизбежно изменяется, мир неизбежно умирает, даже не смотря на всё, что они сделали для него. Всё это... Все те годы приключений лишь... Отсрочили неизбежное. Они доживут свой век и об их подвигах забудут. Их подвиги и влияние на этот мир растворяться в вечности. Их нескончаемая борьба со злом тоже растворится в вечности. Их борьба — лишь часть бесконечного цикла. Цикла, который не закончится никогда, что бы они не делали. Цикла, который будет продолжаться вечность. Продолжаться до скончания времён. Пройдут миллиарды долгих лет и их мир раствориться, как и память о них, умерев в недрах бесконечного космоса, а цикл всё будет продолжаться. Продолжаться бесконечно. Появятся другие герои, что совершат такие же подвиги, что и они, и те, кто были до них. Они не первые в этом цикле. И точно не последние. Возможно, их жизнь и правда не имеет смысла. Ведь, зачем им жить, когда они ничего не могут изменить? Ни на что не могут повлиять?.. Зачем им жить. Да. Они могут победить пару злодеев... Но ничего ведь не изменится? Злодеи всё продолжат и продолжат появляться, словно бы и не было никаких их подвигов. Словно бы и не было ничего. Не было ничего такого. Не было борьбы, не было жизни. И не было ничего... Не было ничего... Ничего... Как же хочется, чтобы не было ничего...

***

      На похоронах идёт дождь. Солёные капли падают с небес, разбиваясь о влажную землю и растущую весеннюю траву. Шедоу стоит в чёрном деловом костюме, с белой рубашкой и смотрит, как деревянный ящик опускается под землю и засыпается грунтом. Никто ничего не говорит, а лишь тихо плачут. Плачут, вместе с усеянным серыми тучами небом, скорбящим вместе с ними. Скорбящим вместе с ним.       На похоронах собрались все. Все, кого эта ежиха сумела собрать вокруг себя за всё то время, пока ещё жила в этом мире.       Воздух пахнет сыростью и грязью. Шедоу молчит. Молчит и не слушает прощальную молитву священника, за упокой души его любимой и отпуск всех грехов. Грехов...       Шедоу сжимает кулаки.       Сукин сын... Да как он только посмел! Посмел сказать, что Эми была грешна?! Да как у него вообще язык повернулся это ляпнуть?!       Шедоу стискивает зубы до противного скрипа, едва сдерживаясь, чтобы не наброситься на треклятого Пса Господнего и не разорвать его на части голыми руками. Разорвать, а затем с упоением ломать ему кости тяжёлой подошвой металлических сапог, пока от его изуродованного тела не останется лишь бесформенная, окрашенная радугой красного мясная куча. Мясная куча, из которой со временем прорастут цветы, используя разорванную кожу, раздавленные органы и раздробленные кости, как естественное удобрение для своего роста. Цветы прорастут и цветы увянут, а на их месте пробьются зелёные лозы кустов, что скроют могилу лежащей под толстым слоем грунта ежихи. Ежихи... Его ежихи...       Осознание этого заставляет Шедоу... Успокоится. Успокоится и усмирить картины кровавой расправы в своей голове. Нет. Не здесь. И вообще нигде. Эми бы этого не одобрила. Он точно это знает. Знает, а поэтому стоит, стоит и ждёт, когда всё, наконец, закончится.