Глава 7. Пара

— А все-таки, зря вы в то кафе не согласились пойти! — притворно-беззаботно начал беседу Владик, уже сидя на водительском сидении своей «Хонды», да не отрывая взгляда от череды лениво ползущих перед ним, автомобилей. — Там подают очень приличные котлеты по-киевски. Салаты неплохие тоже, «Цезарь», к примеру… — блять! Желудок начал предательски и весьма провокационно урчать, блюд перечисленных требуя. — Ну или кофе можно просто кофе заказать… — Зачем, Владик? — раздалось тоскливо. Неожиданно, точно выстрел. И больно — хоть выстрел был далеко не в упор. — Кажется, я ясно дела тебе все понять в своем сообщении. Мы же теперь соперники, да? — неприятное, практически инородное слово отвёрткой садануло под ребра, заставив поморщиться и мысленно подготовить себя к последующему удару, уже явно не совместимому с жизнью. — Давай и оставаться ими, окей? — Окей, — слово вылетело почти через плотно сомкнутые зубы. Почти через боль — которая, несмотря ни на что, продолжала упрямо течь по венам молодого человека, обращая кровь ядом и выплескиваясь наружу лютой, горчащей на языке, злостью. — Что я сделал вам такого-то? — температура в салоне словно бы резко перескочила за отметку «сорок» — хотя, чуть приоткрытое со стороны пассажирки окошко, до сего момента дарило ощущение приятной вечерней прохлады. — Ну да, полез по молодости, дураком был. Что же теперь — всю жизнь на меня обижаться будете? Не думал я, что вы такой злопамятной окажетесь, — утерев со лба все-таки выступившие на нем капли пота, Череватый вернул руку на руль. Теперь он сжимал его еще сильнее, до одурения, словно бы шею этой проклятой бабоньки. — Я был о вас немного другого мнения, Ангелина Юрьевна. — Да я тоже, знаешь, — ещё бы! Что, не нравится, когда тебе ответить могут? А выгнать-то нельзя уже — вот какая досада! Да, зря не трахнул ее тогда… Конечно, пожалел бы потом. Но хоть Толя остался бы доволен. Да и вдруг бы бабоньке понравилось? — Помнится, ты когда-то общался с бесами-то завязать, — ну, конечно же! Чего ещё можно ожидать от «святой преподобной» ведьмы, которая денно и нощно молится иконе Архангела Михаила? И никогда-никогда не делает порчи — ну, как можно же? — А теперь-то что? На иконах скачешь, водкой могилы поливаешь, — да, эта женщина явно не смотрела двадцать второй сезон «Битвы». А ему теперь дико захотелось на ее работу здесь посмотреть — глядишь, и демоны его в сторонку курить уйдут, увидев ее «божий свет»! — Разве ж тому тебя Надежда Эдуардовна учила? Разве ж я для того тебя порекомендовала Многоликой, чтобы ты нас на всю Россию позорил? — Ну вы даете, бля! — Владислав не смог сдержать яростного, истерического почти, смеха. — Наши дела с Надеждой Эдуардовной — это исключительно наши дела, — кажись, не доедут они никуда сегодня — на таких-тоэмоциях. — Она меня многому научила. Я очень ей благодарен. Между прочим, у нас прекрасные отношения, — он не лукавил ведь. Ну, почти. Сейчас Шевченко действительно относилась к нему с искренней материнской теплотой — понимающей и принимающей все. Ну да, не общались они какое-то время — когда он уехал на родину и начал вести там приемы. Ну что поделаешь, коли людям так нравится делать друг на друга порчи? Что поделаешь, если некоторые из них реально, блять, этого заслуживают? И Шевченко это поняла. И осуждать особо не стала — по крайней мере, на финал поддержать пришла. А бабонька… Да она не успела его толком ничему и научить! Впрочем, сам виноват… Немного. Перегнул палочку. Но сейчас об этом говорить как-то поздновато. Хотя… Может, и нет?… — Спасибо вам за неё, — решил сменить настрой и тему молодой человек, осознав вдруг, что именно такой выход будет самым верным. Тем самым, что наиболее вероятно приведет к примирению — если оно ещё между ними возможно. — Не знаю, что бы я без нее делал тогда. Да и без вас… — голос чернокнижника предательски дрогнул. — Вы ж меня с улицы, как щенка, считай, подобрали. А я… Погодите! — он проехал ещё пару метров. Чтобы остановиться — и выскочить из машины под крайне удивлённые возгласы пассажирки. — Держите! — он вернулся минут через пять — с охуенно пахнущим букетом цветов и крыльями, так внезапно и естественно выросшими за спиной — спасибо, что, нахуй, любимая «Хонда» не взмыла в небеса и не довела до инфаркта без того офигевшую, бабоньку. — Это… Чего такое? — женщина была не на шутку поражена. Обескуражена. И не верила, кажется, что этот скромный букет действительно предназначался ей. — Берите, берите. Это от всей души! Без пошлостей всяких, без всякого этого… Ангелин, ну пожалуйста! А то мы с Толей на вас обидимся. — Солнце мое… Ну зачем же так-то? — спрятала лицо в ладонях колдовка. Так мило. Так смущённо. Так мурашечно — и возвращающе в те далекие, волнующие, отдающие юностью и песнями Дорна времена, когда он, оказывается, был по-настоящему счастлив. Счастлив рядом с ней… — Спасибо, спасибо, мой миленький! — а те времена надвигались — с неистовой скоростью утягивали в свою глубину, с каждым сантиметром, сокращающимся между ним и этой космической женщиной; с каждым новым ласковым прикосновением ее теплых нежных ладоней к его плечам и спине; с каждым новым оттенком чего-то терпкого и жасминового, жадно, взахлеб утягиваемого носом с волос и шеи, так и не сменившей за эти годы парфюм, Андреевой. Изосимовой, точнее. Владислав мысленно, протестующе улыбнулся. Нет. Сейчас она была для него Андреевой. Сейчас она была для него той самой — далёкой, почти потерянной, тридцатисемилетней. Сейчас она была для него любимой — и от этого так странно, так отчаянно не хотелось уходить… — Ладно, давай, все, поехали уже, — тихий, чуть растроганный голос ведьмы выдернул его из глубины, точно рыбак малька на наживку клюнувшего. Остаётся лишь только беспомощно прыгать по дну ведёрка, что есть силы глотая ртом воздух, да глазами моргая растерянно. — Потешились-помиловались — пора и честь знать. Тебе к жене надо поскорее. Да и меня тоже дома ждут. — Ждут? — что есть силы крутанув руль, Владислав секундой позже воистину обрадовался тому, что они успели свернуть с оживлённого шоссе на относительно безлюдную дорогу. Нет, от таких новостей врезаться в столб можно определённо. — Муж, что ли?... Ангелина засмеялась. Громко, мелодично, беззаботно. И больно — словно бы звуками, да еще такими чарующими, можно наживую резать на куски. — Угу. «Борщ» его зовут, — вытирая слезы смеха со своих красивых, абсолютно точно бессовестных глаз, отвечала Изосимова, возобновляя в желудке рычаще-звериную, унявшуюся только на время (как оказалось), революцию. — О, кажется, нужно будет кое-кого с ним познакомить? — Не кажется, Ангелин, — воодушевленно отозвался чернокнижник, уже улавливая носом сий охуенный, будоражащий все рецепторы, аромат — и, кажется, замечая вдали ту самую, указанную ведьмой, многоэтажку. Другую уже. Незнакомую. Но определённо согревающую сердце огнями многочисленных, смеющихся окошек — людей, наконец, возвратившихся после работы в родной, уютный дом. Людей, которых станет сейчас, кажется, на одного больше. А быть может, даже на целую пару?...