Глава 10. Максим

— Да, — заерзал на стуле молодой человек, заводясь по щелчку, точно двигатель его неугомонной «Хонды». — Неужто, блять, нельзя было сделать все по-другому? Объяснить по-нормальному, по-человечески? Чтоб я не стоял там и не обтекал, как дурак последний? — Дело в том, — аккуратно, «на мысочках пальцев» начала колдовка, отхлебывая бодрящий напиток из беленькой аккуратной чашки. — Что я не единожды уже говорила тебе «нет», — Изосимова вздернула бровь — кокетливо, ехидно, намекающе. Слишком, не в меру жестоко — так, что Череватому резко захотелось свалить отсюда нахуй и больше никогда не показываться ей на глаза. — Вот я и хотела, чтобы ты собственными глазами увидел, — любимый «Американо» показался вдруг чернокнижнику невыносимо, до гадского, мерзким и горьким. Очень, очень уж горьким — на фоне сладкой до блевоты, и, кажется, совершенно безоблачной, улыбки. — Что я счастлива. И любима, — нет. Череватому теперь захотелось не убежать — а разъебать здесь все в щепки, к чертям собачьим. Словно бы где-то, среди них, затерялся тот самый Леша. Словно бы этими, абсолютно бессмысленными разрушениями, он сумеет причинить ему хоть какую-то боль — или хотя бы утолить свою собственную. Хоть тысячную ее, блять, часть! Но нет. К сожалению, это так не работает. К сожалению, нужно хоть как-то держать лицо. — Сколько лет вы вместе уже? — спросил отстраненно, глухо, для приличия. — Да уж шесть лет как. Пойми, Владислав, — Ангелина вдруг наклонилась. Ее теплые руки аккуратно накрыли его большие ладони, нежно, издевательски поглаживая чуть дрожащие пальцы и не оставляя чернокнижнику ни единого шанса на жизнь. — Первая любовь — она и должна оставаться такой: странной, несбыточной, до колик в животе смешной. Но она ни в коем случае не должна стать твоей единственной и последней, — она смотрела ласково, глубоко, с состраданием. С щемящим, неподдельным сожалением — и Череватый не сочел — а может, именно сочел за издевательство, поинтересоваться: — А вы-то свою первую любовь помните? — Я? — женщина тотчас же опустила глаза, к огромной печали чернокнижника (и зачем он, дурак, только затронул эту тему?) убирая свои тёплые ладошки с его больших ручищ. — Ох, да чего уж об этом и говорить? — она отмахнулась, отхлёбывая кофе и, как будто бы, целенаправленно увиливая от ответа. — Это было так давно, в прошлой жизни, как будто. Макс его звали. Максим, — на полноватых, красивых губах Ангелины заиграла лёгкая, ностальгическая улыбка. Казалось, внутри женщины зажегся мягкий, обволакивающий вокруг все пространство, свет. — Мы маленькие были тогда совсем. Мне — шестнадцать, ему — и того меньше. — Помладше любите все же? — не удержался от подкола Владик. — Иди ты! На год же всего, — она положила локти на стол, устремляя невидящий взор в далёкое, наверное, так обидно оставленное еще в девяностых, времечко. — Такие глупые были, молодые. Бесстрашные. Один только Бог видит, сколько старинных питерских развалин мы не обошли — как нам духи местные по башке не надавали! Мы же целовались там еще. Спасибо, что на большее мозгов хватило! — Ангелина уже смеялась — весело, беззаботно, искристо, а на щеках ее полыхали самые настоящие пожары. — Левин-Левин. — Левин? — тотчас оживился Влад, едва не взмыв в космос на стуле — словно бы под ним запустили ракету. — Охуеть. Нет, ошибки здесь не может быть определённо! А вы… Вы знали, что он со мной участвовал? Ну, в двадцать втором сезоне. — Да ладно? Вот это да… — изумлённо выдохнула Изосимова, отодвинув от себя уже пустую чашку. Кажется, она и впрямь прибывала в шоке. — А мы не виделись с ним давно уже. И двадцать второй сезон я не смотрела. — Так посмотрите обязательно! — неожиданно для себя воспрял духом Владислав. — Может, того… Поймёте, что ошиблись. Ну, в своих выводах. — Не говори глупостей! — небрежно отмахнулась женщина, краснея при этом, как помидор на его любимом луганском рынке. — Что было, то не повторится уже никогда… — Никогда не говори никогда! — уверенно поднял палец вверх чернокнижник, интуитивно чувствуя — точно зная, что ему предстоит сделать.

***

Как и ожидалось, все пошло совсем не по плану. А точнее, никакого плана и не было — именно поэтому Череватый так легко (ну, почти) победил в финале роковой для себя, двадцать третьей «Битвы». Именно поэтому так легко, с полупрыжка залетел в легендарную «Битву сильнейших» — и почти забрал там главный, но не первостепенный, приз. Именно поэтому он, шутя-любя и оказался в судейском кресле «Реванша» и почти совсем не удивился, узрев в списке участников фамилию, пульсирующую в каждой трепещущей жилке. Именно поэтому он имел наипрекраснейшую возможность наблюдать за тем, как кокетливо-неприступная награда «Битвы» потихоньку, но очень уверенно переходит в руки той, кто заслуживала ее еще со времен их совместного, двадцать третьего сезона — ведь свою победу чернокнижник обязан был забрать ещё в далеком, уже покрывшимся пылью воспоминаний, двадцать втором… Ох, и обозлился он тогда на этого Левина, конечно. Впрочем, кто ж знал тогда, что все это к лучшему? Что, из врождённой упоротости, Череватый пойдёт в следующий сезон — где повстречает свою первую, застрявшую роковой и сладкой оскоминой на зубках, любовь, а та самая «любовь», свою же — только немногим позже… — Ну привет, что ли, — Левин подошел к Ангелине на их первом «гримерочном собрании», конечно же, не сразу — после пары-тройки взглядов — исподтишка, едва ли заметных, но — не для него. — Геля. — А ты совсем не изменился, Максимка, — заливисто рассмеялась колдовка, отчаянно пытаясь спрятать в зелени болотной смущенные, озорные, предвещающие стремительно приближающийся пожар, искорки. — Склерозник, блять. Сколько раз я его просила не называть меня так! — женщина обратила Владику взгляд, полный безудержного, совершенно беззлобного возмущения. — И била я его, и умоляла, и к березе в лесочке под Выборгом привязывала — все об стенку горох! — Плохо привязывала, значит! — вовсю веселился Левин, поигрывая бровями, да не оставляя без внимания ни единого мимического движения на притворно-невозмутимом лице Изосимовой. — Надо будет как-нибудь повторить… — Повторим непременно! Ты посмотри только на него, — проворчала она чуть тише, уже в сторону отходя, да не успокаиваясь. — Доиграется Максимка, ох как доиграется! К елке привязанным покукует пару часиков, жопой все иголки соберет — так память, глядишь, и вернется… — Она и не уходила никуда, — произнёс Максим совсем тихо, взгляда с них не сводя. — Что, старая любовь не ржавеет, все же? — не удержался от колкости Владислав, ни на шаг не отходящий от женщины. Та отмахнулась лишь чуть смущённо, вызывая в молодом человеке приступ искреннего неконтролируемого хохота. Ещё бы! Ведь она, по сути, подтвердила ошибочность своих же суждений. Ведь она пропала — резко, напрочь, с головой, совершенно наплевав на своего, кажется, все ещё имеющегося, ебыря. Ведь первая любовь все-таки может стать последней — а значит, у него тоже есть шанс. И он воспользуется им на полную катушку…