Глава 9. Десять процентов счастья

— Я никого не отхватывала, Владюш, — ее голос струился медовой бархатной патокой, водой ледяной, в одночасье окатывающей с головы до ног. — Он сам нашел меня. Сам, — взгляд — чайный, лучистый, переливающийся мягкими озорными искрами, ранил, терзал, разрезал на куски большими острыми ножницами. Издевался. Уничтожал. Заставлял буквально молить о том, чтобы поскорее исчезнуть с этой планеты. Не оставлял н и к а к и х сомнений. Владислав плохо помнил, как оказался на улице. Как смачно и безжалостно выкуривал одну за одной. Как зачем-то, в блядский, в тысячный или миллионный раз, косился в сторону ее предполагаемого окна — пытаясь углядеть за стеклом не то Ангелину, не то ее хахаля, едва обнаруженного. Дико, невыносимо, немыслимо. Но это доставляло особое, невероятное сладко-ломающе-ребра, удовольствие. Ведь это был ее дом. Ее окно. Ее мужчина. Ведь все, что связано с ней — априори являлось синонимом к слову «удовольствие». Даже если в нем девяносто процентов боли и только десять — горьковатого, весьма специфического, но абсолютно сумасшедшего, счастья. «Я говорил — сломает она тебя! — конечно, блять, куда же без Толиных комментариев! — Сука она. Сука». «Сука» — безостановочно крутилось в голове чернокнижника пока он бездумно крутил баранку руля, не парясь о том, что может попасть в аварию. Отчего-то, так даже хотелось. Чтобы машина — в труху, чтобы кишки — на лобовухе, чтобы внутренности сдавило чудовищным, беспощадным, не только моральным, кольцом. Чтоб узнала она. Пожалела. В больничку может, даже пришла — без этого своего остроносого ебыря. Чтобы может, поверила наконец, что он любит — и любит, вообще-то, всегда… Глаза дико, отчаянно защипало — конечно, от пота, а не от этих позорных, совсем уже бабских, капель. Нужно просто включить кондиционер. Протрезветь. Вспомнить чуток, что за окошком давным-давно уже не шальной две тысячи двенадцатый. 2.0.1.2. На лицо запросилась ностальгическая, совершенно идиотская улыбка. Ебанутый год был, конечно. Год дурацкой, уже не слишком понятной ему, музыки и такого понятного, и теперь едва ли знакомого, мира. Год красивой, кажущейся такой далёкой и трепетной мечты, вдребезги разбившейся о суровую наледь недружелюбной на поверку северной столицы. Год такой нелепой, безжалостной, самой трогательной и невозможной из всех пережитых, любви — той, которая только могла случиться в его неизменно дерьмовой, жизни. «Давай нажмём вместе по тормозам, А лучше вместе вернёмся назад. Туда, где утро вдвоём, Туда, где нет никого…» — заиграло некстати из магнитолы — а Владислав и впрямь нажал на тормоза — предварительно свернув на найденную с великим трудом, обочину. Нельзя, нельзя ехать дальше. Все-таки, сегодня дико, не по-сентябрьски жарко. Все-таки, настало время признаться, что это был не такой уж и пот — да и продолжает быть, если положить руку на сердце. «Сижу один, закрываю глаза, Хочу тебе обо всём рассказать, Давай нажмём вместе по тормозам, А лучше вместе вернёмся назад.» Только вот стоять на «тормозах» не получится вечно. Нужно как-то жить и ехать дальше. Ведь дома ждут сын, жена, горячая ванна — и столь желаемое сейчас, пусть и невозможное в ближайшее время, принятие… *** — Не думал я, что вы такая, — Череватый, все же решился подойти — точнее, просто не смог не подойти, едва увидев женщину, неизменно красиво и невозмутимо переступившую порог их вечно шумной гримёрной. — Владислав, а ты, собственно, о чем? — чайная зелень во взгляде Изосимовой сочилась искреннем, невинным до блядского, непониманием. Это убивало, добивало до боли почти физической, до мелких кровавых брызг. До отчаянной, почти абсолютной веры в то, что она сейчас просто возьмёт и рассмеется — звонко, весело от души, да скажет, что несколько дней назад парень стал жертвой ебанутого, не слишком удачного, розыгрыша. — Вы зачем меня в гости позвали? — безудержная, ещё слишком кипучая ярость позволяла говорить только сквозь зубы. — Если там… Если там… Этот вот! — молодой человек невольно понизил голос. Все-таки, не совсем он двинулся еще. Все-таки слишком много чести ей будет — если он начнет орать о своих чувствах прямо здесь. — Так, Владислав, — мигом опущенный взгляд Ангелины, говорил сейчас лучше любых слов. — Вижу, нам требуется очень серьёзный разговор. Помнишь, ты говорил мне про это свое кафе? — Конечно, помню, — от горькой иронии хотелось не то плакать, не то смеяться. Ох, не для того, не для того он ей про него рассказывал… Не для того. Правильно, все-таки, говорят великие — «опасайтесь своих желаний». А он, как дурак, со всей дури пёр напролом — и теперь поплатится за это без сдачи. Без ебучего ломаного гроша. — Значит, встретимся там? После съемок, — на ее лице загорелась загадочная, счастливая, бросающая в жар и холод одновременно, улыбка. — Хорошо, — Череватый улыбнулся в ответ — только улыбка эта, наверное, на оскал похожа больше была — вымученный, почти беззлобный. — А этот… — нет, кажется, он никогда не сумеет произнести вслух это чертово имя — также, как будет вставлять туда, куда можно и нельзя другое, священное, на каждой извилине выгравированное. — Не устроит сцену ревности. Ангелин? Женщина рассмеялась. Махнула рукой и приступила к делам их общим, насущным, наверное, и не подозревая вовсе, что Владиславу придется изломать, раскрошить себя изнутри — чтобы как-то додюжить до вечера. Чтобы едва не убить всех вокруг и так мучительно долго «тикающие» стрелки — и, наконец, переместиться в ту самую, некогда безумно любимую им, кафешку. — Здесь и вправду неплохо, кажется, — Ангелина упрямо продолжала тянуть резину, мучать, пытать — так, как не приснилось бы средневековым инквизиторам, пока Череватый терпеливо снимал чёрный плащ с ее плеч. — Надо будет заглянуть сюда как-нибудь еще. — Теперь если только со мной! — нет, он не мог не флиртовать. Не мог, сука, никак перестать надеяться — на то, что этот чертов Алеша потеряет ее также легко, как и сумел найти. Изосимова лишь закатила глаза. Изосимова лишь позволила ему легко отодвинуть стул — чтобы как можно удобнее устроиться на нем, кивнув чернокнижнику снисходительно. Изосимова даже успела заказать себе чашечку любимого кофе — впрочем, как и он сам. Все-таки, его тоже ждет Лена — которая весьма удивиться, если он явится на порог сытым. «Мы еще спасибо должны сказать этому гандону, — не Толя прошипел — совесть собственная. — Кто б тебя из петли доставал, если б Ленка узнала про измену? Стерва эта? Так она б, обратно, табуретку выбила из-под ног — да затянула бы узел потуже!» — Так на чем мы остановились? — благодарно кивнула колдовка любезно принёсшему ей «Эспрессо», пареньку. — Кажется, ты хотел поговорить о том, почему я пригласила тебя в гости?