IV. Уродливая девочка из Бруклина

      Завидев конюха, ребята живо спрыгнули с ящиков и похватали скребки.       — Опять дурью маетесь, — вздохнул мистер Мартин, уже не особо обращавшийся к плётке — толку от неё было немного. — А ну живо за работу, шпана. Наберут голодранцев…       Он начал сетовать на судьбу и нерадивых в стряпчие, а с него потом спрашивать будут. Женя фыркнула и побрела чистить старую рыжую кобылу.       Лошадей она любила до невозможности. Нельзя их было не любить, даже кода они предупреждающе ржали, наступали на ноги и упрямились, не давая их взнуздать. Всё-таки они были куда лучше людей и никогда не глазели на Женю, как на уродину. Но она понимала, когда люди смотрели на неё дикими глазами. Было за что: Женя действительно была уродливой. Семь лет назад городской пожар одарил её бурыми пятнами ожогов на половину тела.       Случилось то в зимнюю пору, под конец февраля. В старом районе Бруклина разгорелся нешуточный пожар. Деревянные дома вспыхивали, как спички, и выгорело несколько улиц, а всё из-за неосмотрительности каких-то хозяев, не осматривавших печь. Та прохудилась, и ночью огонь выбрался гулять по улицам. Жене пожар оставил сморщенную, щербатую кожу с ожогами, обгоревшую голову и мёртвого отца. Матери у ней не было уже давно — та умерла от болезни, когда Жене стукнуло четыре года. С отцом жить было славно, он отдавал всю любовь, на которую только был способен, и заботился за двоих родителей, и потому его утрата ощущалась особенно тяжело. Но горевать долго не позволяли обстоятельства: есть, пить и быть в тепле Жене хотелось точно так же, как до пожара.       Подобрала её тётка Кэт, хорошая подруга отца. Жить по её порядкам оказалось куда труднее, чем у отца. Женя долго привыкала к своеобразной манере обращения Кэт и тосковала по старой жизни. Она очень любила мать, которую почти не помнила, а уж любовь её к отцу была просто огромной. С тоской глядя на набегавшие лужи, Женя окунала палец в холодную дождевую воду и жалела о том, что не обнимала папу так часто, как только могла, что не говорила ему ласковых слов каждый день, что порой капризничала и вела себя хуже малого ребёнка. Жизнь в Бруклине вряд ли была похожа на сказку, но стараниями отца у Жени было счастливое детство. А потом всё оборвалось.       Кэт днями пропадала на работе. Она была прачкой, коих везде видели прислугой и за людей практически не считали. Когда Женя была маленькой, тётка оставляла её дома, иногда брала с собой. Но там другие прачки пугались её и тихо шептались, что из такого гадкого ребёнка вряд ли выйдет что-то хорошее. Во-первых, Женю с таким-то уродством никто не возьмёт замуж, а это уже приговор. Во-вторых, что за дурацкое имя? Прачки гадали, кто же были родители Жени, раз назвали её как-то чудно. Женя сама не знала, почему у неё такое имя, но папа говорил, что это придумала её мама, а была она полькой. Сначала думали назвать Юджинией или Эвангелиной на новый американский манер, но отцу так понравилось иностранное имя Женя, что порешили на нём. Сама она не знала, любить ли своё имя или ненавидеть. Вроде обычное, короткое такое, простое. Но звучало оно и правда чудно. Же-ня, словно какой-то интересный зверёк. Язык сводило как от кислого, если повторять много раз.       Стоило подрасти, как Кэт велела ей найти работу. Хоть какую, хоть тоже прачкой, хоть трубочистом. Хотя, для трубочистки Женя была уже слишком крупной, да и в печную трубу не полезла бы ни за что — огня она с той февральской ночи боялась больше всего. Решила идти от обратного и подалась в помощники на конюшне. Девиц, в особенности таких, как она, там не жаловали, но с лошадьми Женя обращаться немного умела: пошло ещё от родителей. Отец, пока не стал торговцем, промышлял работой грумом и следил за господскими лошадьми, а мама была родом из польской деревни и с детства жила бок о бок с лошадьми, а как приехала в Штаты, подрабатывала на постоялом дворе, помогая с лошадьми. Маленькая Женя вечно крутилась рядом с лошадьми, так и выросла, полюбив их всем сердцем. И сошлось же так хорошо, что её взяли. Не конюхом, конечно, но стряпчей тоже было неплохо. Ей не очень нравилось возиться в грязи, приученная отцом к чистоте Женя брезгливо морщилась и отфыркивалась, когда мальчишки усмехались и совали ей в лицо пыльные щётки, но зато здесь платили. И Кэт не ворчала, что Женя бездельница.       — Эй, Йеста, — крикнул чернявый Айзек. — Давай махнёмся? Тебе Эсольт, мне Иша.       Женя фыркнула и мотнула головой, гладя спокойного мерина Ишу по морде. А Эсольт, жеребец, был огромным гнедым шайром и с норовом, оттого Айзек не особо любил этого великана.       — А за поцелуй? — ухмыльнулся Айзек, опёршись на деревянную перегородку, и высунул кончик языка. Потом он повернулся к ней бритым затылком и запрокинул голову, изображая на лице невесть что.       Женя покосилась на него и осведомилась:       — Ты дурак?       — Ладно-ладно, — рассмеялся Айзек, подманив Эсольта кубиком сахара. — Сладим с тобой как-нибудь. Но потом всё равно махнёмся! — снова крикнул он Жене. — Эх, люблю я Ишу…       Согласно покивав, Женя поцеловала Ишу в чёрный нос и принялась чистить его, пока господин, заказавший лошадь, не явился.       К слову, мальчишки с конюшни ей нравились тем же, что и лошади, — они не особенно замечали её неказистости и принимали за свою. Женя ведь была такой же оборванкой, к тому же очень уж походила на рослого парня.       Вымахала она непредсказуемо сильно. В детстве Женя и так была довольно крупной, но предсказать, что она перерастёт немаленькую Кэт и даже отца, было трудно. Она сама не заметила, как стала выше шести футов и так раздалась в плечах. Наверное, природа решила смилостивиться и подарила взамен некрасивого лица высокое, крепкое тело. Не случись пожара, оно бы Жене и не пригодилось, даже мешало бы — вряд ли бы потенциальному жениху понравилось бы, что его невеста не привлекательная барышня с тонкими чертами и выглядит внушительней его. А сейчас Жене было даже сподручней — она легко доставала до высоких полок и без особого труда таскала тяжёлые амуницию и вёдра с водой.       Дверь денника распахнулась, и внутрь юркнул маленький Билли. Он шмыгнул круглым носом и ухмыльнулся.       — Эй, щербатая, смотри, чё откопал, — бросил Билли и протянул ей листовку.       Читала Женя очень плохо, еле-еле, по слогам. Скользя взглядом по строчке, она сложила буквы в слова и озадачилась. Листовка гласила о том, что некий Финеас Тейлор Барнум разыскивал артистов для необычного цирка.       — И что?       — Ну, ты ж подходишь. Ты же из этих, из уродцев, прямо впишешься.       Женя задумалась и поскребла затылок, потом неуверенно спросила:       — А там заработать можно?       — Да думаю, можно.       Женя снова впала в задумчивость. Разрешит ли Кэт? Хотя… Женя была уже великовозрастной девицей, в девятнадцать-то лет спрашивать у тётки разрешения?       — Не тупи, — подсказал Билли и дёрнул её за рукав. — Ну чё, пойдёшь, нет?       Разумеется, она пойдёт.       — Да, — согласилась Женя и покивала для пущей уверенности.

***

      Домой она заскочила совсем ненадолго — чтобы накинуть куртку поприличнее да зачесать куцые волосы покрасивше. Где-то на кухне возилась Кэт — у неё сегодня был выходной. Женя покрутилась у блестящего кувшина, разглядывая себя, потом довольно кивнула. Листовка покоилась в кармане широких штанов, пахнувших сеном.       Она была уродцем, это уже глупо отрицать. Таким огромным, паршивым, опухшим и красным, будто её сварили. Но если на этом можно заработать, почему не попробовать? Женя привыкла, что в неё тыкали пальцами, а дети при её виде пугались и прятались за матерей. Пускай теперь пугаются, только ей будет польза.       — Кэт, я скоро вернусь! — крикнула Женя, выбегая на улицу. Хлопнув дверью, она бросилась через переулки к человеку, который был готов заплатить за её уродство.