V. Глядя на них, глядя на себя, глядя на…

      Оглядывая себя со всех сторон, Микаса не знала, что и сказать. Ноги были какие-то тощие, руки — тонкие мышцы, обтянутые бледной кожей. А волосы… Волосы были непривычно распущены и спускались на плечи, а потом текли по спине, касаясь голых лопаток так мягко, что казалось — это не волосы, а пух.       Костюмы циркачам пошили быстро, и они были цветастые, с блеском, притягательные и отталкивающие одновременно. Как те, для кого они предназначались. Портные сняли мерки, приятно и быстро прикладывая ленту к телу, и ни на кого не покосились. Наверное, со строгого предупреждения Барнума. Микаса как облачилась в пошитый костюм, сразу возникло желание накинуть что-нибудь поверх, а лучше в два слоя. Это было то ли платье, то ли рубашка. И для того, и для того слишком странное — короткое, из ткани, переливавшейся серебряным спереди, и чёрного атласа на спине. Бёдра закрывали короткие штаны, к которым Микаса привыкнуть уж точно не смогла бы, а голени оказались и вовсе открыты. Сзади спускался небольшой шлейф, невесомо касавшийся ног, тоже чёрный, как февральская ночь, а руки обтягивала тонкая ткань. От неё к бокам, если раскинуть руки в стороны, тянулись свободные полосы ткани, шедшие небольшими складками. И на ощупь всё было такое приятное, будто нежирное масло под пальцами.       — Это шёлк? — спросила Микаса, подняв глаза.       — Ага. Но только здесь, для украшения. В остальном материал попроще. Ну что скажешь? — довольно спросил Барнум и скрестил руки.       — Не знаю, — тихо ответила Микаса. — Слишком открыто. Я не…       — О, не переживай, никто быстро не привыкает. Но со временем ты даже перестанешь замечать его, — бодро пообещал он.       Микаса вздохнула и оглянулась. Артисты — все они, собравшиеся тут. Хотя Господи, какие артисты? Барнум, их благородный покровитель, просто принц, собрал обездоленных уродцев, заплатил им и вскоре выставит на потеху нормальным американцам.       Для неё Барнум, как и обещал, придумал роль. Микаса с удивлением обнаружила, что её гибкость привела Барнума и пару ребят из уродцев в восторг. Энн Уиллер, чёрная акробатка, решила, что можно поставить неплохой номер.       — Только надо как-то заплести тебя, а то…       — Знаю, — ответила Микаса и откинула за плечо длинную прядь, — будут мешать. Можно ещё состричь.       — Как тебе будет удобно.       Микаса покорно кивнула. Прятать волосы под платком в цирке необходимости не будет. Отец, кажется, любил волосы матери и не раз говорил ей, какие они чудесные, красивые и вообще замечательные. Микаса перестала видеть в них какую-либо прелесть, когда поняла, что мама гаснет на глазах.       — Но ты глянь, Кифа с Мишаэль сделали из волос красоту, — сказал Барнум и кивнул на двух белых девушек.       Микаса машинально перевела на них взгляд и невольно вздрогнула, будто видел в первый раз. Кожа белая, как фарфоровая чашка, густые волосы такие же. А назывались Кифа и Мишаэль чудным словом — альбиносы. Микаса перекатывала незнакомое сочетание букв во рту, пытаясь незаметно разглядеть белёсых девушек, и поражалась тому, какие они необычные. Вроде и пугают — смотришь и видишь перед собой призрака, а приглядишься, и даже кажутся красивыми. Необычные и странные, да, но ведь красивые. И волосы они плели интересно — много кос, побольше и совсем мелких, ныряли друг под друга и потом сплетались наверху во что-то объёмное, воздушное. Белые так и Айка заплели — чёрного. Но с белыми волосами, что удивляло Микасу ещё больше.       Барнум велел ей покружиться и похлопал в ладоши, не спуская с лица щедрой улыбки.       — Вот представь: выходишь на сцену, и все на тебя смотрят.       Микаса представила, и стало страшно. Даже внутри свело, хотя на деле она стояла за сценой и до дебюта музея Барнума было ещё несколько дней.       — Гутаперчивая девочка! — гордо объявил Барнум и распростёр руки. — Это же будет сенсация, взрослая, а гибкая, как ребёнок. Как ива!       Его задор был заразителен. Микаса даже преисполнилась уверенности и распрямила плечи. Ей, конечно, не летать под куполом. Телу нет, душе — да.       Перчатки тоже были сшиты из чёрного атласа, ещё и украшены серебряной нитью по краю. И без пальцев, лишь на среднее цеплялось кольцо, и от него уже тянулся рукав, охватывавший руку до локтя.       Микаса повертела руками перед собой. Час назад они намывали стаканы из-под пива. Взгляд упал к ногам, потом скользнул вперёд и наткнулся на маленького мужчину. Микаса ойкнула, заметив, что он тоже смотрит на неё. Сам такой маленький, как ребёнок, а взгляд какой… Леви походил на пони — сам едва виднеется от земли, зато нрав был как у здоровенного жеребца. Того гляди и укусит, клацнув зубами. Но было в нём ещё кое-что, и это заставляло Микасу искать его всякий раз в музее Барнума, когда артисты-уродцы собирались здесь. Искать среди высоких, конечно, было трудно, но она справлялась. А всё из-за того, что Микаса слышала несколько раз, как Барнум к этому Леви обращался. И либо она ошиблась, либо фамилия звучала всё та же — Аккерман.       Леви вдруг отвернулся и продолжил играючи тягать гири — Барнум придумал сделать из него маленького титана, как увидал, сколько веса этот карлик может поднять. Боясь шагать слишком широко, Микаса подошла поближе, осмелела и спросила:       — Извините, что отвлекаю. А как будет ваша фамилия?       Леви обернулся, смерил её взглядом и немного помолчал, поставив гирю на пол. Потом ответил, будто сделал одолжение:       — Аккерман.       Микаса молча кивнула. Надо же. И не сказать, что Аккерманов в Штатах было много. Фамилия, должно быть, не здешняя, жаль, не узнать уже у отца. Тут-то, в Нью-Йорке, сплошные Смиты, Джонсы да Уильямсы. Может, дальний родственник? Микаса не была осведомлена о предках своего отца, но решила попытать счастья.       — А вы случайно не думали…       — Думал, — кивнул Леви и задумчиво пожевал губу. — Немного думал, когда слышал про тебя. Но к чему это? Я свою мать едва помню, остался дядька. Родной, да. Но он не особо разговорчив, да и вряд ли у него остались живые родственники кроме меня. А если остались, он с ними связь не поддерживает. Сомневаюсь, что мы как-то связаны, мало ли на свете Аккерманов.       — Да, думаю, вы правы, — пробормотала Микаса. — Извините.       — Да ладно уж, не извиняйся, — буркнул Леви и вдруг криво усмехнулся. — Но интересно получилось бы. Сестры или племянницы у меня никогда не было.       Микаса не могла не улыбнуться в ответ. А потом ещё немного походила вокруг, привыкая к костюму. Найдя себе место, не занятое никем, она опрокинулась назад и нащупала ладонями пол, потом подобралась ими к стопам и обхватила ноги руками. Тело натянулось, волосы мазнули по половицам.       — Ух ты, — пробормотали рядом. — Вот это нихрена себе. Вот это ты… Вообще!       Микаса испугалась и резво распрямилась обратно. На неё глазела высокая и широкая девица, и на её лице, наполовину красном и загрубевшем, удивление перемешалось с восторгом.       — Спасибо, — бросила Микаса, пожав плечом, и раскинула руки в стороны, чтобы немного потянуться.       В ответ ей на сгоревшем лице нарисовалась улыбка, а широкие ладони встретились несколько раз с хлопком.       Это была настоящая девочка-шкаф. А имя у ней казалось Микасе странным до жути, даже на языке не хотело перекатываться. Же-ня. Будто джем или январь. Микаса смотрела на неё и немного боялась: половину тела девочке чем-то сожгло, и смотрела она оплывшим глазом жутко, будто жаба. Росту в ней было побольше, чем в Микасе, на полголовы, а в плечах она, наверное, была с две Микасы сразу. Зато с лошадьми болтала, как с людьми. Не удивительно, если бы они ей в один день и ответили. Девочка-шкаф умела поднимать лошадей в галоп почти с места, легко вставала в седле и даже запрыгивала на два сразу, пока лошади спокойно бежали рядышком. Правда, весила она, наверное, больше полутора сотен фунтов. Но казалось, что саму Женю это нисколько не волновало, и она легко спрыгивала с лошади и взлетала обратно в седло прямо во время галопа на манеже. Вот это было действительно страшно, как и акробатические трюки Энн с братом в воздухе.       Называть шкафообразную Женю девушкой язык не поворачивался. И не из-за её небывалого роста и широты в плечах, как у шахтёров, просто вела она себя слишком шумно, глупо улыбалась, а порой казалась до жути странной. Будто это не она всё делала, а малый ребёнок.       Женя шмыгнула носом, некрасиво потёрла под ним рукой и невпопад сказала:       — А у тебя крылышки красивые.       — У меня нет крыльев, — напомнила Микаса, улыбнувшись краем рта.       — Ну как же! — засопела Женя, тыча пальцем куда-то ей под руки. — Крылышки, самые настоящие.       Микаса недоумённо нахмурилась и снова раскинула руки в стороны. И правда, ткань взметнулась, будто чёрные крылья. Микаса глянула на серебристую ткань на груди, потом снова на матерчатые крылья, и подумала, что похожа на птицу. На чайку какую или журавля. Или ласточку. Микаса охнула, прикрыв глаза. Барнум явно руку приложил, небось так и задумывал. Гутаперчивая девочка, разодетая под маленькую птицу. Рабочим, что заходили в паб опрокинуть по кружке пива, точно понравилось бы.       — А ты что, летать будешь? — громким шёпотом спросила Женя, подступив к Микасе неприлично близко.       — Нет, что ты вообще говоришь? — нахмурилась та и отодвинулась. — Не буду. Надеюсь. Ну ладно, я… Мне пора.       И быстро, чтобы Женя не успела чего ещё спросить, Микаса скользнула в раздевалку. Дверь захлопнулась, блестящий костюм соскользнул с плеча, перчатки открыли бледные руки.       Переодевшись, Микаса вновь ощутила привычный платок на волосах и плотную юбку, хлопавшую по ногам, коротко распрощалась и покинула музей Барнума. Выйдя на улицу, она обернулась.       С огромного плаката, висевшего на стене здания, на Микасу смотрела она же. Только в серебристо-чёрном костюме, с уверенным лицом и красивыми волосами. Подпись громко гласила: «Гутаперчивая девочка», как Барнум и хотел. Микаса подняла брови, не зная, радоваться такому неслабому приукрашиванию или нет. Вдруг зрители действительно захотят увидеть красивую девушку, обладающую небывалой гибкостью, а ждать их будет всего лишь Микаса Аккерман? Она понадеялась, что Барнум знал, что делал. Казалось, из сброда уродцев, созванных из разных концов Нью-Йорка, даже из неблагополучных Бруклина, Квинса и Бронкса с севера, нельзя создать что-то цельное и интересное.       — Ну посмотрим, — пробормотала Микаса и обернулась к дороге.       У противоположного здания стоял экипаж, а рядом с ним — господин, которого давеча Микаса весьма глупо едва не сбила с ног. Узнала она его по цилиндру. Молодой господин слушал, видно, своего товарища, весьма шумного и размахивавшего руками. Смотрел он внимательно, едва-едва улыбаясь, потом повернул голову. Микаса поспешила отвести взгляд и зашагала прочь.