Зубы западных пляжей.

Корабль скрипел, будто возмущаясь шагам и любым попыткам шаркать по начищенной палубе. Вдоль его поручней гуляла болезненная дрожь: сыпались щепки, летела полупрозрачная пыль, скользила ощутимая рябь по доскам. Такая бегает по крепкой спине утомлённой дикой лошади, выбившейся из сил в борьбе с наброшенными на шею верёвками. Барка, казалось, так же хотела бы сорваться с места и убежать отсюда, только бы не прикасаться к этой проклятой земле, но цепи якорей надёжно привязали её к гальке западных пляжей. — Лисс, спускайся быстрее! Чего ты топчешься там? Потеряла что-то? Лисс переступила с ноги на ногу и покрепче прижала к себе заплатанную игрушку, набитую тряпьём и цыплячьим пухом. Лошадка, давно изменившая цвет с парадно-чёрного на заслуженно-многоцветный, щетинилась ниточками расходящихся швов. Она выглядела старой, давно мёртвой, но Лисс упорно держала подарок плохой матери при себе. — Нам обязательно стоять тут? — прокричала она, перегибаясь через невысокое перило. Переносившие каркасы палаток моряки забавно ухмыльнулись в усы, проходя мимо неё и спускаясь по ребристому трапу. — А что тебе не нравится? Земля под ногами есть, места — вдоволь, и Волки сюда не заходят. Самое то, чтобы провести ночь, пока в море бесится буря. — Миледи слишком привыкла к столичным мостовым. Ходить по голой земле, как простые смертные, ей недосуг. Внизу, под боком барки, загоготали нестройные голоса. Лисс поджала губы и гордо шагнула на сходни. Галька покато, матово переливалась, словно выбеленные солнцем кости. Что-то в её гулком, слитном шкворчании заставляло вспомнить о пустых деревянных чурбаках, пылившихся в кладовой годами. Будто в ней тоже — пустота и темень. Крупные камешки ухмыльнулись оскаленной рожей. Изогнутый пляж скрипнул корягами, вынесенными щедро-жестоким морем на сушу, и умолк, застенчиво пряча свою неестественную улыбку. Солнце стремительно исчезало среди туч. — Ну, вот и моя умница, — улыбнулся боцман: в уголках глаз собрались лучики морщинок. — Давай, беги сюда. Руки дяди — твёрдые, как жерди, с хлипкой, мягкой кожей и выступающими стебельками вен — подхватили Лисс и усадили на плотные плечи высоко над землёй. Она прикусила губу и обняла свою лошадку, придерживаясь за коренастые пальцы. — Тебе не нравится здесь? — Здесь всё… злое. Оно ощущается зло. — Почему ты так думаешь? — Здесь пахнет обидой. Мужчина перестал улыбаться. — Ты чувствуешь это? — Здесь страшно пахнет, дядя. Поедем домой. Спустив на землю, боцман наклонился к Лисс и поправил воротник её курточки. Обтянутые сухим пергаменом кожи сильные ладони погладили её по кукольным плечикам. Карие глаза смотрели тяжело, с мольбой, как глядят застоявшиеся жеребцы в конюшнях её плохого отца. — Никогда не говори мне об этом, Лисс. Я не желаю слышать подобного. Исключено. — Но я ведь чувствую… — Значит, ты лжёшь, — обрубил он, словно отсекая острой саблей трос вражеского крюка при абордаже. — Лучше иди, поиграй. Только не уходи далеко. И не лезь в воду, течения Раска́р очень холодные. И, подтолкнув к кромке храпящих волн, руки исчезли одновременно со скрипом шагов по насыпи. Лисс зло пнула камушек, утопив его в морской пене. Её отец, её мать — ужасные люди. Они чувствуют сильнее, видят ярче, слышат отчётливее. Их взгляд знает больше и способен на большее. Их руками строились реликвии нового мира, в их крови пела энергия, приручённая и могучая, как взращённый человеком дракон. Мать рассказывала ей, что слышит голоса в своей голове, твердила, что и сама Лисс может их слышать. Отец знакомил её с лошадьми, объяснял, почему новорождённый, едва ли здоровый жеребёнок, шкуру которого бороздили глубокие синие трещины, медленно разгоравшиеся день ото дня, — их самое большое богатство. Лисс тоже училась не слушать, а слышать. Иногда, задерживая дыхание, она чувствовала, как некоторые вещи звучат: больше всего те, которые каждый день использовали родители. От них исходил неясный гул, будто внутри кувшина или среди душистых метёлок трав завёлся говорливый блуждающий рой. Временами он появлялся внезапно, как необъяснимый свист в ушах, и так же пропадал без следа, а порой — держался сутками, и тогда в висках неприятно давило. Дядя объяснил ей, что дело в недуге, что с её головой что-то не так. Отсюда и свист, и гул, и голоса без рода и пола. Лисс знала, что всё это — ложь, но дяде верили: лекари, знахари, моряки и наставники, совсем позабывшие голос живой магии. Иногда Лисс боялась, что тоже начнёт верить, что вместо «я знаю, что слышу!» проснётся дремлющее «я знаю, что слышу…». В глубоком детстве она любила лошадей и продолжала любить их сейчас, ведь росла с тёплыми и огромными, забавно-округлыми тушками бок о бок. Ей нравилось заплетать косички в гривах отцовских кобыл и гладить носы норовистым молодым коникам — те сразу смирели и сами тянулись за осторожной лаской, перегибая мускулистые шеи через дверцы денников. В двенадцать лет она могла бы многим дать фору в езде верхом — если бы ей оставили возможность взять с собой хоть одну лошадь, кроме старой игрушки. Несколько лет назад отец гладил её по голове и обещал, что, когда Лисс дорастёт до стремени хотя бы макушкой, он отдаст ей любую лошадь в свободное пользование: и девочка присматривалась, выбирая себе соратника. Теперь Лисс гадала, скучает ли по ней недорослый, «отбракованный» иссиня-вороной жеребёнок по имени Ха́сси, дурачится ли по-прежнему старый Горностай и остригли ли пушистой рыженькой Пижме длинную, волнистую от не единожды заплетённых косичек гриву. Теперь всё, что осталось, — заплатанное животное с протёртой на́сквозь подкладкой и отвисшими угловатыми ножками. Вокруг грохотали молотки и скрипели камни — на западных пляжах, на границе дня и заката, возводили лагерь. Высокие, почти отвесные скалы нависали над головой гребнями причудливых чудовищ и клыками косых челюстей, а торчащие из трещин кроны жухлых деревец напоминали спутанные клоки шерсти. Ощущая пульсирующий в висках зов скал, Лисс двинулась вдоль берега: из-под обуви расползались мелкие валунята, окатанные ракушки, острые осколки льдинок. Всё мельче и мельче, пока не зашуршал тёмно-серый песок, пригретый солнцем и рябой из-за раковинной крошки. Глядя на море, она развлекала себя, подбирая тёмным пятнам в водах бурного моря причины и имена. Лошадка жалась к ней крепко-крепко, будто пыталась обнять копытцами. Лисс погладила её по тряпичной нитчатой гриве и обняла сама, впиваясь глазами в бескрайний, пугающий простор. Тень под солнцем — гигантская черепаха, что вот-вот поднимет клювастую голову из воды. Мутная заводь вдалеке — косяк рыб размером с барку в холодной толще. Мелькнувшие краешки рожек — стайка похожих на перевёрнутых драконов ярких сирен, стрекочущих иглистыми жабрами и катающих под языками жемчуг, как лакомые леденцы… Едва успев оправиться от задумчивости, Лисс пригнулась — по лбу чуть не прилетело толстой веткой. Оглядевшись, она врезалась взглядом в костисто-белую гладкую стену. Труп вынесенного морем огромного ствола, скрючив щупальца-корни, цеплялся за землю и рыл ими осыпающиеся сами в себя ямки. Лисс отступила на пару десятков шагов. В песке, как на дне океана, расположилось богатое кладбище. Искорёженные тела некогда цветущих деревьев усыпали его, точно диковинные сокровища, похороненные на глубине. Просушенные, с белёсой пылью соли поверх облезающей коры, они перекрывали весь обзор, а их могучие ветви титанами попирали небо. Толщина некоторых стволов достигала роста Лисс — очень даже не низкой девочки для своего возраста — или и того больше: даже в прыжке разглядеть верхний край не удавалось. Деревья молчали. Их замершая во времени тишина перекрыла клокочущее пение гор. Лисс вдруг стало так спокойно, как если бы она никогда не знала звуков, как если бы её ушей не существовало вовсе. Воздух вокруг пропитался, насытился тишиной, пил её медленными, смакующими глотками. Ветер пристыженно подавился и умолк, утопая в ней. Зачарованная, Лисс бродила среди уснувших в безвременьи дубов, сосен, помо́рниц, гладила трепетными пальцами холодные, чуть жгучие поверхности, обводила раны-трещины и сочувственно смотрела на погрызенные солью сердцевины-души. Ей хотелось вылечить их, отдать им накопившийся за два с лишним года странствий свет и остаться тут с ними в ожидании шторма и новых, совсем юных древних деревьев. Она коснулась их всех и, сама того не заметив, вышла на пустырь, бегущий далеко на запад. В чёрных глазницах пещер что-то ярко блеснуло, зашевелилось. На миг Лисс разглядела рваную тряпицу сумрачного силуэта: выгнутая спина, припадающее руками к земле туловище, вытянутая, переливающаяся серебристыми крапинками морда… — Лиссиль!! Лисс вздрогнула, будто её огрели розгой по уязвимому бедру. — Вот ты где. Говорил же, не убегай. Места здесь дикие. Идём, мы уже поставили палатки. Солнце светило ей в спину, клонясь к горизонту и поднимая дым испарений с окраин океана. Держась за руку дяди, Лисс оглянулась, мысленно прощаясь с деревьями. В пещере кто-то тихонько всхлипнул. Лисс встретилась взглядом со странными, присыпанными пеплом зрачками. Она моргнула. Глаза растворились во мраке и бисером раскатились на множество точек. Солнце зашло.