Не Волк, не человек, не дракон.

От костров тянуло пугливой гарью. Языки огня безнадёжными утопающими простирали к небу рваные оконечья. Искры их молебен взлетали, подрагивая и затухая, и таяли в вышине, так и не докричавшись. На западных пляжах густилась плотная, осязаемая тьма. Над стоянкой словно натянулась тонкая липкая мембрана, не пропускающая ни звука. Выйти за её пределы — всё равно что оказаться в пучине океана на самом дне без надежды выплыть к поверхности. Этот вес давил на купол снаружи, и он проседал, готовясь в любой момент лопнуть и утопить их всех. А там, за смутной пеленой, будто плавали любопытные глубоководные образины, никогда не видевшие такого упорного света. Моряки разгоняли темноту гомоном, руганью, песнями и новыми кострами. Их голоса не выходили за пределы круга трясущегося света, но наполняли его крепким теплом и уютом. Отражаясь от натянутых стен палаток, они многократно делились, рассыпались, ударяя в уши и отпугивая нечто страшное, что могло обитать там, за хрупкой гранью защиты. Лисс сидела у центрального костра вместе с дядей и капитаном и сумрачно жевала кусок лепёшки. Духота замерла над головой тяжёлой тучкой. Девочку отчаянно клонило в сон вопреки шуму лагеря и жаркому свечению огня, но она не позволяла себе сомкнуть век. Казалось, стоит ей задремать, и мембрана мигом порвётся, растеряв последнюю прочность. А что будет тогда — кто его знает. Ничего хорошего уж точно. — Что, мелочь, в сон клонит? Она туманно кивнула в ответ одному из матросов. Засев в сторонке небольшими группками, народ самых разных званий и кровей либо играл в азартные игры, обмениваясь вместо денег практичными безделушками, либо травил байки одна другой хлеще. Вокруг костра послышались снисходительные смешки. — В столице не рассказывают про здешнюю хтонь, а? Совсем не страшно? Лисс вопросительно посмотрела в гущу бородатых и не очень лиц экипажа. Сонливость как рукой сняло. — А что здесь за хтонь? — Э-э, темнота, — ухмыльнулся тот, закуривая какую-то вонючую самокрутку. Мрак за его спиной недобро прищурился. — Ты, поди, и про Волков не слышала? — Слышала, — обиделась Лисс. Мало кто не слышал о Волках. — Но дядя говорил, что они здесь не ходят. — Боятся они этих пляжей, вот что. Места здесь дикие. Здесь живёт тварь, знаешь ли, похуже любого Волка. Оно ими закусывает. Лиссиль поёжилась. В рассказах путешественников Волки не боялись ничего и никого — высшим хищникам нечего опасаться, пока вершина пищевой цепочки лежит под их лапами. Что же за монстра они могли считать угрозой себе? — А ночами — вот как сейчас — оно выходит на охоту и рыскает по берегу. Кричит, плачет, как человек, рычит, как зверь, свистит, как певчая птица, ревёт по-драконьи и шипит, как гад ползучий. И воет, как Волки ни в жизнь не смогут взвыть: кровь в жилах стынет и сердце между почками прячется! Всполохи костра на мгновение прорвали тонкий купол и осветили несколько кривых камней поодаль. Лисс взглянула на их гладкие, влажные поверхности: пугающие, странные, они напоминали уродливых, перекошенных зверей, готовых вот-вот завыть, как Волк, запеть, как птица… Она проморгалась. Камни исчезли за кругом огненных отсветов. — А почему оно живёт так далеко от Северных Стай? Здесь же совсем некого есть. И как оно может закусывать Волками, если они сюда не заходят? Матрос недобро фыркнул. — Западные пляжи — единственное место на Раскаровом море, где можно пристать к суше, не разбившись о скалы. Штормы и магнитные бури, деточка, здесь часты. Вот оно и живёт здесь. Поджидает неудачников, вроде нас, и… хвать! Скрюченные пальцы сложенных, как плотоядные челюсти, ладоней дёрнулись к Лисс, намереваясь цапнуть её за нос. Девочка пренебрежительно отодвинула их от себя под весёлое улюлюканье команды. — Всё живое давно бы умерло с таким расписанием приёмов пищи. Здесь разве что духи жить могут. Голоса почему-то притихли. Моряки нечитаемо переглянулись, будто она произнесла что-то запретное и слишком страшное для посиделок у костра. Или докопалась до сути, которой не должна была знать. Вполголоса перекинувшись с капитаном парой малопонятных фраз, дядя потянул её с сидушки. — Иди спать, Лисс. Поздно, время давно не детское. Боцман проводил её до входа и подтолкнул к зияющей пасти палатки: приподнятый полог показался изогнутым плоским языком, а торчащие из балок несчищенные сучки — несколькими рядами зубов. Внутри тлели лампадки — как глаза из мрачного грота. За её спиной снова заворчали голоса. — Завтра уходим с рассветом. Оставаться дольше будет опасно. — Боишься за девочку? — А есть причины не бояться? Многозначительное молчание. Причины были. — Сегодня тёмная ночь, лорд Д'Эрт. Если оно и приходит, то только при свете Ночного Светила. На небе даже Месячной звезды не разглядеть. — Всё равно расставим часовых. Чем больше, тем лучше. Лисс расслышала прихруст шагов: несколько человек поднялось, направляясь к некрупным кострам по периметру. Шебутной лагерь затаился и подобрался, выслушивая разбегающиеся по тропкам между палаток приказы. Живому быть мёртвым. Мёртвому живым не быть. Тонкие стенки выгнулись под единичным порывом. Точно парус на покосившейся мачте затонувшего судна, увиденного по пути сюда на совсем-совсем неглубокой, опасной отмели, когда что-то огромное проплыло вдоль заросшей водорослями палубы и смахнуло хвостом кучку медуз. Как и тогда, поток, злорадный доносчик, ехидно зацарапался в череп скрежещущей болью и зашуршал на каких-то странных наречиях. Рассказывая, показывая, призывая. Лисс умела слышать — её не успели научить понимать. Лисс присела на раскладную кровать. В просторной палатке пахло духотой и матёрыми курительными смесями, которые боцман носил в маленькой деревянной шкатулочке. Из обвязанных бечёвками склянок тянуло специями и чем-то резким, отдающим рыбьей чешуёй. Стенки не пропускали много воздуха, и он густился под потолком аморфной кучей тепла: вредно улыбаясь, грыз свежую прохладу, консервировал, не давал продохнуть… Щель между полом и краем загородки приоткрылась ехидной ухмылкой. Сквозняк за ней, там, во тьме, странно и тяжело вздыхал, тянул и шипел. Было в этих звуках что-то звериное и неправильное, изломанное. Словно бы в издающих их лёгких катастрофически недоставало воздуха, а связки горла хотели говорить, но не могли. Лисс глянула на кучку подвешенных снаружи, над входом металлических стерженьков. Те молчали, обвиснув, будто стайка опечаленных висельников. Ветра снаружи не было, а во тьме, за тоненькой стенкой, что-то поддувало на полотнище, дышало.