Тишина.

Ночами Лисс часто не могла уснуть. Чудилось, что кто-то зовёт голосом отца, что кто-то напевает, как мать, что где-то шуршит нечто невесомое и жутчайше тяжёлое. В море, когда за стеной бурлили глубины, о борт скрежетали волны, а в небе птицы глухо подвывали ветру, это было проще игнорировать. На суше же каждая такая ночь становилась её мучительницей, нехотя подкидывая одну ленивую звуковую дорожку за другой. А на западных пляжах царила умерщвлённая тишина, будто весь мир затаился в ожидании. Словно что-то раскрыло зубастую пасть и откусило кусок от самой реальности — не жуя проглотило Луну, звёзды, землю, небо, — и оставило лишь всепоглощающую пустоту. Её мама называла тишину мудрой, говорила, что та помогает собрать мысли воедино, найти путь туда, куда не дойти пешком. В её лазарете никогда никто не шумел — даже тяжело раненые солдаты сжимали зубы и не позволяли себе ни звука, пока она исцеляла их раны. Одну за другой, снова, и снова, и снова, пока под вечер у Эке́со не подкашивались ноги. Лисс задержала дыхание, слилась с беззвучием вокруг — и медленно выскользнула из-под одеяла. На раскладной кровати, совсем рядом, дремал боцман. Он никогда не засыпал крепко, только после выкуренной трубки, и каждый шорох мог помешать. Если тишина помогает сосредоточиться, понять предначертанный путь, стоит попробовать с ней пообщаться. За пологом палатки подрагивали факела и лампы, шипели догорающие костры. Шаги часовых отдавались эхом в грудной клетке, сливаясь с ударами сердца. Прямо у стенки темнел силуэт, опирающийся на обух арбалета с точёным штыком. Обжигая босые ноги остывшими к ночи камнями, Лисс пробралась к противоположной стенке и, словно кошка, ищущая путь из сырой и зловонной прачечной, просунула голову в широкую щель у самой земли. Потом руки, затем туловище, ноги, и вот она уже снаружи. Она не хотела уходить далеко, только немного посидеть одной и привести мысли в порядок. Прибрежная пустошь гладила полы её ночного платьица прохладным бризом, шептала на ухо сумбур и шорох. В небе над её головой мелькнула блистающей рябью Змеиная чешуя; одна за другой разгорались звёзды: первая, вторая, пятая, восьмая, шестнадцатая… А на земле тоже отчего-то виднелись звёзды. Пара огоньков светилась вдалеке, будто дуэт непоседливых точек решил сбежать на землю и вспомнить, каково это было. Почему-то Лисс подумалось, что им, этим звёздам, должно быть очень одиноко здесь, отрезанным скалами от всего мира… На небе прочертила тонкую шелковистую линию мерцающая Месячная звезда, но Лисс на неё уже не смотрела. Звёздочки на пляже, всё ближе и ближе, танцевали странный, причудливый танец. Так мотыльки играют вокруг языка свечки, привлечённые азартом и прекрасной опасностью: сгореть или согреться, обратиться пеплом или воссиять ещё ярче в свете пламени. Так переливаются капельки росы на травинке, задетой стреноженным копытом, распугавшим собранные внутри неё искорки, и выглядывает жемчуг в мантии ещё живой, приоткрытой жемчужницы. Так качается на серебряной паутине паук с сияющими глазами прожорливой бездны. Она разглядела ноги. Неестественно длинные, будто позаимствованные у другого существа, с четырёхпалой лапой и месивом хрящевых шишек, как на свёрнутой руке. Длинный хвост, взволнованно виляющий позади, дёргано качающийся и тонкий, словно высохший от неправильного распределения крови по телу. Согнутое пружиной тельце, напряжённо припадающее на передние конечности, и ребристую узкую грудь, которую казалось уместным облачить в человеческий корсет. Вытянутая морда щерилась мелкими клычками, переливалась чешуёй. Рожки бросали влажные отсветы выглянувшей на небо Луне. В широко распахнутых глазницах существа ярко, коматозно-недвижимо, горели звёзды. Непонятные друг другу, они смотрелись в чужие зрачки с интересом, молча знакомились и понимали что-то своё. Лисс прищурилась, разглядывая странного гостя, не уверенная, к какому виду его отнести. Глаза напротив неё не моргали. Зверь принюхался, приоткрыл тонкую пасть — блеснули ряды зубов: в основном острые и длинные, горсть изогнутых и толстых, прочных и похожих на лисьи, и несколько неуместных ввалившихся человечьих. Такими зубами невозможно есть, они не разгрызут никакой пищи. Только рвать на куски, не отпуская даже под угрозой смерти. А существуо радостно завиляло хвостом, как диковинная собака. Звёздочки продолжали молчаливо выедать в ней дыры. — Какой чудной… Чей ты щенок? Оно наклонило голову, мотнуло хвостом и глуховато захрипело, кашляюще выдыхая, словно давно и тяжело болело мо́рхой. Царапнуло когтями камень под лапами — те оставили бороздки и тёмные раны. Лисс потянулась к нему, но зверёк ускользнул, отступил чуть назад и позволил прикоснуться к чешуе. На руках девочки остались выпавшие пластинки. Она не глядя смахнула их, протянула руку ещё раз. И вновь существо увернулось и отскочило на несколько прыжков. — Какой странный. Не бойся, я тебя не обижу. Всё будет хорошо. Он согнул шею, наклонил голову к земле, глядя ей в глаза снизу-вверх. Чуть пониже не до конца выросших рожек шевельнулись некрупные уши, покрытые, будто мозаикой, чередой шерстяных клоков и гладких проплешин. В неясных потугах горло забегало волнами, зашипело. — Хо-хо-хо… хох… — Я тебя чуть-чуть поглажу. Можно? — Хо-хо-хох… Хор-рош-шо… Она шагнула за ним вдоль берега. Зверёнок верно юлил с ней рядом, в паре шагов, чуть прихрамывая и изгибая шею неестественно сильно, как если бы его позвоночник был давно сломан. Неотрывный взгляд, даже если Лисс его отводила, снова и снова находил её глаза. — Куда мы идём? — И-ит-ит-ит… Ид-дё-ём, и-идём… Рука зарылась в негустую шерсть, затерялась на ровной, чуть тёплой коже, так похожей на человеческую. Он выглядел странно, вёл себя странно, но Лисс совсем-совсем его не боялась. Он, как и она сама, наверняка просто не хотел быть один. — Ты любишь играть? — Иг-иг-ик-х… Иг-игр-рать… И-игра-ать… — Давай поиграем, пока я не пойду обратно? — Иг-игра-ать… И она шла за ним, улыбаясь лихорадочному мельтешению, наблюдая за тем, как зверь осторожно перешагивает с валуна на валун, вёртко маневрируя среди скал. Лагерь всё больше и больше терялся из виду, пока не исчез за поросшей жёсткой зеленью глыбой. Лисс дала себе слово вернуться чуть-чуть попозже. Ещё совсем немного. — Ты тут совсем один? Где твои мама и папа? Зверёныш оглянулся на неё, опустил морду к земле и зарылся носом в кучку камней. Прихватил камень зубами, деловито перекладывая его с широкого бока на узкий, поставил его вертикально. Словно могилка. Бездонные глаза уставились на неё, ища одобрения. — Моих тоже нет. Папа остался в городе, а мама… её теперь совсем нет… — Кхет, хет-ет-ет… Он сделал вздох с пронзительным «ы-ы-х-х» — первый за всё время, что они гуляли вместе. Деформированная грудь вздулась и тут же опала. Казалось, он едва мог дышать. С каждым новым звуком истерзанный голос становился всё более двояким, плохо различимым, хриплым, с резкими присвистами и тяжёлым сипением. — Тебе больно? Ты чем-то болеешь? Ушки забегали, улавливая малейшие оттенки её слов. Любопытно наклонив голову, её собеседник с жадным интересом выводил новые для себя звуки. С каждой новой попыткой покорёженный голос звучал с всё большей и большей похожестью. — От-от… Бхоль-оль-оль… Боль-оль-оль… н… н-но… Бо-оль-н-но… Не на человека в целом. На Лиссиль. Но девочка тихо засмеялась. — Ты учишься, да? Вот здорово! Я могу учить тебя разным словам! Заметив, что она отстала, щенок притормозил, разворачивая лобастую голову. В тусклых лучах лунного света бледная, словно присыпанная блёстками морда, не знакомая с солнцем, показалась очень похожей на череп. — Ид-ид-ид… И-ид-дём… Лисс оглянулась. Лагерь давно пропал в отдалении. Лишь краешек корабля, вытянутого носом на берег для защиты от бури, торчал из-за скалы, приветливо покачивая уголками штопаных парусов. Впереди, над самой головой зверька, ясно выступили силуэты белеющих обглоданной костью стволов и ветвей. — Мы уже далековато… Я не хочу отходить так далеко… Вдруг щенок дёрнулся. Немыслимо изогнувшись дугой так, что голова оказалась между передними ногами, словно её оторвали и повесили ему же на шею, он зарычал. Лисс никогда не слышала такого рёва — словно задыхающийся человек хрипит, пытаясь поднять голову из воды, яростно колотя по волнам руками. Спина с выпирающими буграми позвонков пробега́ла взбудораженной дрожью. Сквозь щели между клыками скользнули ниточки вязкой слюны — падая на холодные камни, они исходили зловонными парами и едва слышно потрескивали. Между неумелыми словами доносился учащённый клёкот когтей по камням на земле. — Кхет-хет-хет… Н… Н-нет-хет-хет… И-идё-ём… Она попятилась. Недавний друг смотрел на неё горящими глазами бешеного животного и беспокойно водил кривыми когтями, оставляя борозды на песке. — Эй, что ты делаешь? Ты меня пугаешь! Перестань! Резвым прыжком зверь преградил ей дорогу, отсекая обратный путь. — И-и-идё-ём… Лис вспомнились слова дяди: «Всегда носи с собой нож,» — говорил он, пришивая на ремень для её брючек крошечные ножны. Позднее маленький футлярчик был расшит самой Лис: на нём появился знакомый с детства по гербам и гобеленам профиль лошадки с развевающейся гривой. — «Я не всегда буду с тобой рядом. Будь готова защитить себя самостоятельно, если потребуется. В этом мире доброжелателей и друзей для тебя не осталось.» Её любимая перевязь висела на крючке в палатке, так болезненно-далеко, и зверёныш неизвестной Лис твари всё больше теснил её в сторону древесной могилы. Страх разлился в груди ледяной морской водой и ухнул к животу, потянул вниз. Она не смогла бы двинуться назад, даже если бы захотела. Ужас сковал её тело не хуже тисков железных колодок. Замороженная этим страхом, Лис замерла, бессильно глядя щенку в глаза — в голодные чёрные червоточины. А он от волнения вдруг зачирикал разрозненной дробью, прищёлчикая челюстями, словно краями клюва. Короткая возбуждённая трель прошила голову Лисс острой идеей. Шипит, как ползучий гад, говорит, как человек, поёт, словно птица… — Так вот о ком они говорили… — едва живыми губами прошептала она. — Живёт так далеко от людей… Выходит ночью… Говорит чужими языками… Ты véntigái… Её последнюю реплику оборвал вой. Доносившийся издалека, он не поддавался описанию. Смесь охрипшего от изнеможения стона с криками вспугнутых чаек, го́лоса брехающего старого пса и свиста оперения летящей стрелы, соловьиной мелодии и шипения разбуженных змей. Он рвал тишину ненавистно и самозабвенно, будто только в этих воплях и состояла вся его жизнь. Завиляв остатками сухого хвоста, щенок вскинул голову и ответил таким же — более высоким и нервным. Как ученик, разучивающий вместе с наставником незнакомое слово. За спиной Лисс зашуршали глухие из-за песка асинхронные шаги. Она стремительно обернулась. У существа, возвышавшегося над ней, не было зрачков. Пустые чёрные глаза смотрели ей в душу и прожигали насквозь. Свет проходил сквозь высокие веьвистые рога, оттенял их, словно в пологе зимнего леса голые ветви. Много раз пролинявшая от времени шкура на голове шла плешами, местами сквозь раны и шрамы проглядывал гладкий череп. Кровавые потёки по краям морды сверкали рубиновыми полосами на короткой белой шерсти. Неподвижность груди и конечностей просила сравнения со статуями в Бройдском Храме. Но в следующий миг тварь шевельнулась, доказав сполна свою живость: наклонила голову набок, с шипением медленно раскрыла пасть и втянула носом воздух. Между провалами человеческих резцов Лисс разглядела застрявший обрывок окровавленной ткани. Она рванулась в сторону, увернулась от броска щенка со спины и побежала. Позади не было слышно шагов. Сменившая песок мелкая галька отлетала из-под ног, оставляя на пальцах синяки и кровоподтёки. Удар камешка оставил болезненный след на лодыжке — костяшка мгновенно онемела, но Лис не позволила себе замедлить бег. Из-за скалы показались края светлых тканевых стеночек… Её сшибло с ног. Рухнув на коленки, Лисс исцарапала ладони о острые краешки камней, скатившихся некогда с горных хребтов. Удар в мягкое место под рёбрами заставил её согнуться надвое, хватая ртом выбитый воздух. Хриплый вздох рядом не имел ничего общего с человеческим. Подняв голову, Лисс увидела всё те же глаза, что видела перед закатом в пещере, — отражая серп ночного светила, они горели, будто звёзды. Их косматая бессистемно-цветная шерсть вся казалась чёрной, цвета запёкшейся крови и ночи. Только тот, с которым она встретилась первым, оказался белым с редкими пятнами неопрятно-бурого. Дымка, набежавшая с высоких уступов, делала его похожим на призрака. Две, четыре, восемь, шестнадцать… Два десятка чудовищ из самых тёмных уголков человеческого сознания пялились на неё, не моргая, и налитые кровью глазницы окрашивали огоньки в алый. Между их высохшими длинными ногами мелькали уголки палаток на горизонте. С флагштока развевался флаг с изогнувшейся змейкой — реял совсем рядом, мелькая нежным зелёным листочком. Так близко… — Помогите! Твари знакомо вскинули головы, прислушиваясь. Разомкнули плотно сжатые губы и, с трудом, не совпадающие челюсти. Глубоко в глотках заклокотали невысказаные слова. Гладя прямо в глаза Лиссиль, белый зверь завопил её же голосом: — Помогите! Звучно захрипев, клич подхватила вся стая. Прерываясь на рваные вздохи, они кричали украденными у своих жертв голосами, обрывали друг друга. Каждый стремился вставить своё слово: — Помоги-ите! — Я з-здесь, здес-сь! — Спаси-ит-ите! Я зде-есь, здесь! — Сюда-а! Помоги-ите! Помоги-ите мн-не! Щенок, радостно повиливая хвостом, взглянул на неё с неподдельным восторгом и влился в нестройный хор. В дыхании сбегающих с гор туманов и порывов леденящих бо́ра и бризов собственный плач Лисс заблудился, так и не достигнув своих адресатов. На рассвете её голосок бесследно растаял.