Часть 3. Кто хочет жить вечно

— Да нормально она прозвучала! — Брайан Мэй начинал злится. Меркьюри не нравилось, как в фильме «Горец» прозвучала композиция «Who Wants to Live Forever» («Кто хочет жить вечно»), и он настаивал, что для альбома, с которым группа поедет в турне по Европе, её нужно переделать. — Нет, не нормально, — упёрся Фредди. — Как-то вяло, особенно вначале. — Ну спой поэнергичней, делов-то… — усмехнулся Брайан. — А вообще чего ты хочешь, это такая лиричная песня же… Он начал перебирать струны гитары и напевать: У нас нет шансов, За нас все решено. В этом мире есть лишь один сладостный момент, Предназначенный для нас… — Вот-вот! — Фредди наставил указательный палец на Брайана. — Это же твоя песня, ты чувствуешь, как её надо петь, а я… — А ты всегда прекрасно пел мои песни и не говорил, что я их чувствую лучше, чем ты. — Это другое, — вздохнул Фредди Меркьюри. — То есть это другая песня… Не знаю, как объяснить. — Нет, ты уж объясни, пожалуйста. Брайан реально не понимал, в чем дело, что не так с этой песней, и хотел это выяснить, тем более, что песню написал он сам, песня была хорошо принята поклонниками группы и критиками, а теперь вдруг, когда надо её записать для альбома, лидеру группы, великому Фредди Меркьюри, она чем-то не нравится. Джон Дикон заскучал во время этого бкссмысленного, как он считал, спора, подошел к контрабасу и начал наигрывать одну из тем этой композиции. — Дикки, что ты делаешь?! — раздраженно обратился к нему Фредди. — не мучай контрабас… Хотя подожди… — вдруг Фредди начал размахивать рукой в такт мелодии. — Я понял! Нам не хватает оркестра! — Какого оркестра? — вскинул брови Брайан. — Симфонического, какого еще! — разошёлся Фредди. Он запрыгнул на стул и начал дирижировать Джоном Диконом с его контрабасом, потому что играл только он. Но Фредди, наверное, слышались звуки большого симфонического оркестра, Он указал невидимой палочкой на Брайана Мэя и крикнул: — И тут вступает орган! — Какой орган? — брови Брайана поднялись еще выше, рискуя покинуть лоб и вторгнуться на территорию макушки. Джон Дикон перестал играть и тоже уставился на Меркьюри. — Дорогуша, не останавливайся! — крикнул ему Фредди и продолжил фантазировать: — Все музыканты будут играть не на своих инструментах, например Дикки играет свою партию на контрабасе, Роджер — на симфонических барабанах, а Брайан — на органе. Брайан, тебе придется петь первый куплет самому. — Легко! — ответил Брайан, но всё же поинтересовался. — А что не так с первым куплетом, почему ты сам не можешь его спеть. — Это личное, — отмахнулся Фредди и продолжал: — Симфонический оркестр должен звучать ненавязчиво, но настойчиво… Я потом покажу, как это. Он должен вести за собой! Уводить в будущее… Нет, не так! Он сам уйдет в будущее, куда открыт путь только богам и музыке! А мы остаемся здесь… умирать… Нам путь в бессмертие закрыт… — на глазах Меркьюри выступили слёзы. Меркьюри знал, что это его последний большой концертный тур. Его здоровье становилось всё хуже. ВИЧ или СПИД, как его называют ужасная болезнь. В том смысле, что начинаешь болеть всем подряд. Иммунитет не борется даже с примитивной простудой… Врачи не могли сказать, сколько лет или месяцев осталось жить певцу, они вообще не делали никаких прогнозов — слишком по-разному всегда проявляло себя это заболевание. Кто-то жил с ним годами, кто-то сгорал за считанные дни. От этой болезни не было лекарства, более того — не было даже однозначного мнения в научном сообществе относительно природы заболевания. Некоторые светила науки, когда пытались проникнуть в тайну этой болезни, становились на антинаучные позиции и начинали утверждать, что это и не болезнь вовсе, а кара господня… Короче, жуткая тайна, покрытая мраком. Но одно было понятно — рано или поздно, но закончится всё смертью. И счет идет в лучшем случае на годы — 3-4 годика при самом удачном стечении обстоятельств. А так и гораздо меньше. И поэтому песня о бессмертии (а на самом деле о смерти, о ее предопределенности для всех, кроме избранных) угнетала Фредди Меркьюри. Он слышал в ней приговор самому себе. Но тем не менее песня ему нравилась сама по себе, только ему хотелось постоянно как-то ей переделать. Подсознательно он, конечно, хотел бы её переписать так, чтобы в ней не осталось слов про смерть… * * * Родители Насти были против того, чтобы девушка перебиралась в Москву. Это было удивительно — обычно родители такие «поезжай, сынок (ну или доча), устроишься там на работу, карьеру сделаешь… Пусть ты устроишься лучше, чем мы в этой жизни...». Не то что бы Настин папа не хотел для дочери лучшей жизни, но… Был у них в семье негативный примерчик — брат Настиного папы, дядя её, стало быть. Он был типичным «сумасшедшим ученым», каких показывают в фильмах про сумасшедших ученых: ну, там машину времени один изобретет, другой эликсир бессмертия… Вот он и сварил такой эликсирчик в своей лаборатории. Незадолго до того, как загремел в психушку. А начинал дядя хорошо, бодро так: поехал в Москву, поступил в аспирантуру МГУ, защитился, через несколько лет у него уже была своя лаборатория (дядя был биохимиком). А потом Егор Семенович вдруг стал намекать своим коллегам, и что хуже всего — начальству, что вот-вот выведет формулу бессмертия и экспериментально докажет, что смерть — никакой не промысел божий и никакой не закон природы, а просто недоработка эволюции. Даже не так: смерть — это инструмент эволюции, но его можно заменить. Пусть низшие создания используют смерть для естественного отбора и всё такое, а человек вполне может обойтись и без этого, и Егор Семенович вплотную подошел к решению этого очень важного вопроса. Вот только ему нужна лаборатория побольше, втрое больше штат сотрудников и импортное оборудование. И как-то очень уж темпераментно доказывал дядя необходимость всего этого, и его отправили на обследование в психоневрологический диспансер. Короче, упрятали в дурку. В Советском Союзе в дурку загременть было довольно просто — туда частенько отправляли писателей, иногда художников, постоянно всяких диссидентов, то есть недовольных советской властью. Ну вот иногда и учёных тоже. Но так как Егор Семенович про Советскую власть ничего плохого не говорил, то продержали его там недолго — лет пять, что ли. Хуже, что в советскую науку его обратно не пустили. Работал дядя после дурки то дворником, то сторожем детского сада, а то и никем вообще, так пробивался, на подножном корму (бутылки сдавал, например). Но дядя Егор не сдался. Лабораторию он устроил прямо у себя дома, в однушке-хрущёвке на окраине Москвы. И день за днем на протяжении многих лет он разрабатывал свой эликсир. И каждый день ему казалось, что вот-вот в его колбе сварится зелье — панацея от всех болезней, включая естественное старение организма. Дядя Егор думал, что все про него забыли — и родственники, и главное — его завистливые коллеги-ученые и начальство научно-исследовательского института. Однако это было не совсем так. Родственники помнили, хотя и не особо общались с ним. А Настя так вообще часто вспоминала своего дядю. Девушка гордилась тем, что у нее такой необычный дядюшка и хотела его навестить. А когда собиралась в Москву, так думала, что обязательно будет ходить к нему в гости и помогать ему в исследованиях (об этом она с детства мечтала). Не забыло Егора Семеновича и государство: директор института написал служебную записку в КГБ, что, мол, сотрудник хочет получить импортное оборудование для своих экспериментов. КГБ провело проверку, и какой-то дотошный офицер провел расследование и написал служебную записку со своей стороны, что исследования ученого представляют интерес для безопасности страны… В общем, история получилась тёмная, но в результате Егор Семенович оказался «на крючке» у советских спецслужб, они время от времени проводили проверку его домашней лаборатории, незаметно, конечно, когда хозяина не было дома, писали отчеты, которые подшивались в толстые папки… Так шли годы. И вот началась перестройка, некоторые офицеры КГБ перебежали на сторону врага — в США и Великобританию. Многие из них прихватили с собой государственные секреты. Одному молодому подполковнику госбезопасности нечего было предложить своим новым хозяевам из ЦРУ, и он смог украсть только несколько папок с делом безумного ученого, который якобы изобрел эликсир бессмертия. Так о Егоре Семеновиче узнали американские спецслужбы. И вот весной 1986 года Настя твердо решила ехать в Москву. Из знакомых в столице у нее было только два человека: Эдуард, которого она терпеть не могла, но совсем не боялась, и дядя Егор, которого она обожала, но и слегка побаивалась: как он встретит свою племянницу, которую видел давным давно, еще ребенком? Хуже всего было другое — за Настей увязался Саша. Девушка хотела было послать подальше этого уже поднадоевшего мальчика, но решила, что вдвоем будет веселей в огромном чужом городе. И было еще одно: Насте немного всё же льстило, что её парень собрался ехать с ней, несмотря на учебу. Чтобы быть рядом со своей девушкой он даже решился взять академ и потерять год. «Может, он всё-таки любит меня? Вот прям по-настоящему?» — думала Настя, приятно удивляясь такой решимости Саши.