IV. The revenge day [The violence episode]

Готический дом на улице Свободы грозно возвышался над Глендой. Это был уединённый домик совсем на краю города, такой… Вызывающе отрезанный от всего мира и удобный для совершения какого-нибудь страшного деяния, словно Чарльз прекрасно знал, что за ним скоро придут. Гленда осторожно ступила на крыльцо, готовясь ко всему, и одновременно не зная, чего конкретно ждать, рассыпаясь в догадках. Мысленно она успокаивала себя логикой: если бы он вновь расщепил свою душу на несколько фрагментов, жаждущих смерти любого сюда входящего — она бы сейчас не стояла на крыльце целых две минуты целая и невредимая. Отец, находясь в теле куклы, как правило, пользовался чистейшим везением и эффектом неожиданности, по сути, существенно уступая в силах даже весьма феминной внешности невысокому человечку. На самом деле даже пистолета, должно быть, не требовалось: стоило просто-напросто уронить на батю шкаф, для верности подняв его обратно и измельчив останки. Кукла, собственно, и не смогла бы нормально сопротивляться даже тому, чтобы её поднять на руки — разве что больно кусаться и пытаться царапаться этими крохотными, не всегда уже заимевшими ногти пальцами. Всё складывалось слишком хорошо: дверь никто не открыл, да и прежде не удосужился запереть. Гленда сделала первые осторожные шаги, словно кошка на новом месте, держа руку у пистолета. Под ногами лишь изредка тихонько поскрипывали половицы: дом выглядел старым, но обжитым. Неудивительно, если Чарльз просто проник в дом и убил одинокого владельца или молодую семью — у него не было тормозов. Уверенности придала мысль, что Гленда прервёт порочный цикл убийств. Прямо-таки «Тарас Бульба» на изнанку: Чарльз породил Гленду, вот только его убийством обременена останется именно она. Пройдя в кухню, она замерла. На столе сидела заветная кукла: вся из себя новенькая и невинная, не омрачённое гнилой душой маньяка резиновое личико. Гленда подошла к артефакту, осторожно взяв куклу под руки, морально готовясь к возможным укусам, в случае обнаружения жизнедеятельности. Но прежде чем вершить месть, она спускает с куклы комбинезон, открывает резиновую спинку с секцией для батареек. Никто не отменяет того, что кукла могла оказаться подставной, для отвлечения внимания. Батареек, однако, не оказывается, и Гленда достаёт пистолет, целится аккурат в лоб игрушки… И тут же вздрагивает, слыша незнакомый голос. — Буквально одно движение — и я позвоню в полицию. До Гленды доходит, когда она видит источник голоса: мужчина средних лет, похоже, обыватель дома, невзначай спустившийся позавтракать. Весь всклокоченный, должно быть, случайно разбуженный даже не вторжением, а птичками, в засаленном халате и ужасно недоумевающий, с телефоном в устланной пластырями руке и набранным для звонка номером. Гленда даже не прерывает мужчину судорожными оправданиями, вроде «Это совсем не то, о чём вы могли сначала подумать». Хозяин дома ясно видит картину: неадекватного вида барышня врывается к нему домой, возможно, под действием запрещённых веществ, с оружием, и теперь, словно вишенка на торте, пытается расстрелять безгрешную игрушку. Вид у квир-персоны, к слову, был подобающий: болезненно-оживлённые глаза в лунках синяков, характерная бледность и тремор — ну слишком ясно складывается впечатление, что Гленда с усердием колется. От осознания бедственности положения и от общего впечатления неожиданности Гленда даже роняет пистолет, на что хозяин дома удовлетворённо кивает. — Вот так, положила оружие — он поднимает пистолет и, направляя его на Гленду, кивает ей на стул — Теперь ожидайте приезда полиции, моя дорогая. Он обошёл Гленду, покорно глядящую в пол, на куклу, не выпуская пистолет. Вот же сучка Тиффани… Было так опрометчиво верить первому же её слову: она вполне могла обмануть и родного ребёнка, даже несмотря на вполне искренние материнские чувства, да и инстинкт самосохранения. Потому что она любила Чарльза, и стремилась защитить его даже после такой страшной ссоры. Было бессмысленно как-то провоцировать человека с оружием в руках, да и положение было максимально идиотским. И всё же, внимание привлекла кукла и особенности её физиологии. Несмотря на отсутствие активного поведения, что могло указывать на отсутствие души внутри, на крохотных ручках были видны отпечатки, что Гленда заметила, пока продевала их в лямки комбинезона. Однако если кукла очеловечилась настолько, что появились отпечатки — кукла не была живой. Дело не только в молчаливости, которую не стоило ожидать от Чарльза — любителя покричать и поматериться, тем более, когда нападавший в такой ситуации беспомощности. Кукла довольно сильно стукнулась о пол лбом — достаточно сильно, чтобы, будучи очеловеченной и живой, начать истекать кровью из раны. Сама рана образовалась, так как кукла успела очеловечиться до прихода Гленды достаточно для появления мяса под резиной, но кровь внутри уже сворачивалась, и увечье больше напоминало ранение на трупе. Так случается, если душе удаётся покинуть уже начавшее очеловечиваться тело с помощью особенного ритуала, для которого использовалась кровь из будущего тела. Всё начало пугающе сходиться, когда Гленда вспомнила пластыри хозяина дома. И тут же последовал удар чем-то тонким прямо в шею. Шприц — как поняла Гленда, ощутив нажатие и углубление острия внутри, после чего ватой наполнилась уже голова, а от неё и всё тело вниз. Хозяин дома с усмешкой, теперь уже такой знакомой усмешкой растрепал отрастающие рыжие волосы. — А ты припозднилась, образина — завязав Гленде руки за спиной и закрепив верёвку на одном из прутьев изящной спинки стула, Чарльз вновь обошёл дочь, оказавшись уже во всей красе перед ней, поигрывая пистолетом — Я всё ждал, пока ты среагируешь на смерть своей колясочницы и придёшь к папочке… И вот, ты здесь. Пальцы взяли мягкие щёки, вертя лицо, словно он любовался ей. — Я здесь… — процедила Гленда, борясь с заплетающимся от содержимого шприца языком — Чтобы ты заплатил за свои грехи… — Так ожидаемо, Гленда. Мы же вроде решили, что из вас двоих мягкотелая именно Глен, а теперь ты говоришь мне такие трогательные вещи — теперь, когда Чарльз не стеснялся показывать именно свою мимику, лицо хозяина дома сразу преобразилось для Гленды. Безобразная улыбка была подобна оскалу играющего с добычей хищника. Именно хищника. Со своей звериной природой Чарльз и отдалённо не напоминал человека. Только не этот жестокий в своей обыденности взгляд — Кстати, раз уж мы вспомнили… Ты ведь не в полном составе, верно? Где же Глен? Я рассчитывал, что смогу проучить вас вдвоём, как справедливый родитель. — Хрен… — Гленда смело подняла глаза — Тебе, а не Глен … Она не достанется твоим… Жестоким рукам. — Ну, что ж — Чарльз невозмутимо откладывает пистолет, отходя за прочим инвентарём — По своему опыту скажу тебе, дорогая, что умирать по частям даже без вашей связи немного неприятно. А учитывая то, как вы близки — Глен будет прекрасно ощущать, как тебя не станет — мужчина вновь посмеивается, перебирая ножи — А затем я тебя сфотографирую, чтобы, добравшись уже до неё, подробно описать, что конкретно с тобой происходило. — Ты… Приготовил для меня целую экзекуцию, да? — Конечно, Гленда. Ведь ты, прежде всего, мой дорогой ребёнок — наконец, выбрав нож, маньяк повернулся к дочери — Ты жаловалась на то, что я не принимал участия в твоём воспитании… А ведь воспитание включает в себя не только любовь, толерантность и тисканья за щёчки — для этого у вас с Глен есть мамочка. А задача отца — преподать уроки, и я заготовил для вас должный урок послушания. И, конечно же, наказание будет изысканным, если ты подумала, что отделаешься пистолетом. Это слишком быстро и недостаточно эффектно. — Но Нику ты пристрелил… — Гленда повернула голову, несмотря на слабость. В её глазах кипела ненависть, хотя препарат мешал нормально думать — Словно какую-то хромую лошадь… Словно домашний скот… Чарльз вдруг усмехнулся и вновь подошёл, уже с поблёскивающим ножом. Он смотрел на дочь сверху-вниз, затем чуть склонившись, и понизив голос, произнёс: — Домашний скот, который ты полюбила. Ведь она им и являлась, не так ли? Разве она была большим с этими беспомощными культяпками, разве она жила как настоящий человек? — Чарльз говорил холодно, не как о когда-то недавно живом человеке, не как о загубленной жизни, а словно говоря о сломанной вещи. О когда-то хорошем подарке, ныне утерявшем свою основную функцию и ставшем хламом, заброшенным на чердак за ненадобностью — Ей оставалось в её положении лишь есть и спать; мочиться там, где спит, не сумев держать свои органы под контролем из-за паралича. А ты любила и лелеяла эту обузу, заботилась о ней, выхаживала, хотя там было нечего выхаживать. Разве это не большее извращение, чем моя страсть к убийствам? В сердце потяжелело от этого резкого рассуждения. Поток слов откладывался в нём, подпитывая разрушающую ярость. Чарльз склонился было над дочерью, собираясь нанести первое увечье, как тут же был сражён совершенно неожиданным ударом. Маньяк даже не успел сориентироваться, что конкретно произошло: от некого резкого удара он оказался на полу в полуметре от пленницы, больно шлёпнувшись аккурат на зад. Но удар собственного могучего тела о пол не был таким досадным и разрушительным, как тянущая боль в животе: такая гадкая и мутная, ибо человеческое тело в шоковом состоянии защищает себя от боли, но вызывающая слабость и тошноту. Удар определённо пришёлся именно в эту область, встряхнув эти убогие и бренные человеческие потроха. Затем последовал ощутимый позыв прокашляться кровью, и маньяк поднял взгляд. Гленда осталась в той позе, в которой был нанесён удар. Ярость смогла перебороть заторможенное препаратом тело, вернее, его возможности. С какой-то неестественной лёгкостью она переменила положение, оказавшись на полусогнутых ногах, всё ещё с привязанным сзади стулом. Чарльз откашлялся и тоже встал, ругаясь: — Чертовка, я вырву тебе эти блядские ноги прямо как твоей колясочнице! Он, было, замахнулся ножом, но Гленда успела развернуться и подставить стул. Хороший, толстый деревянный винтажный стул — явно сделан на совесть. Нож прорвал обивку и вонзился в древесину, сдержавшую силу удара. Острие достигло спины, но увечье получилось намного менее серьёзным, чем могло. К тому же, Чарльз, пусть и временно, но лишился оружия. Это позволило ускакать на второй этаж и выиграть время на то, чтобы высвободиться. — Вот как? Ты решила поиграть? — Чарльз усмехнулся, вновь откашливаясь. Ноги держали не так уверенно из-за некоторой слабости в теле, но всё же неплохо справлялись со своей задачей. Мужчина захватил с кухонного стола заранее заготовленный для расправы молоток для отбивной — весьма удобный способ лишить противника равновесия и сбавить его скорость. Гленда же активно искала способ избавиться от утяжеляющего её положение стула. Как бы ей не был на руку адреналин, боль в руках, пережатых под тяжестью, всё же не оставляла в покое. Стул был сделан на славу, но из-за этого хотя-бы отломать его часть было тяжёлой задачей, чем более, что руки были заняты, и время было ограничено. Просто биться им о стены было не лучшей идеей — можно было привлечь внимание Чарльза — но ничего иного не оставалось. Гленда несколько раз с силой ударила стул о стену, и, хотя сам он не поддавался, удалось немного расшевелить смазанный потом скотч. Рывком удалось высвободить руки, сердце колотилось. — Глен-нда — Чарльз растягивал имя, постукивая по стенам пальцами. Времени оставалось слишком мало, а нож из спинки кресла всё никак не хотел вытаскиваться: не хватало сил, либо же он просто сидел в древесине слишком крепко. Когда Чарльз вошёл, не осталось ничего кроме импульсивной попытки замахнуться на него стулом, но орудие было успешно откинуто. Тело, которое захватил отец, было сильнее тельца молодой девушки, так что повалить дочь на пол не было сложным. Одна рука прижимала тонкие запястья к полу, а во второй было оружие. Демонстративно примеряясь, Чарльз замахнулся и нанёс удар по бедру, вызвав вскрик. Но вскрик не был таким, какого он ожидал: он не был испуганным и беспомощным. Он был словно… Таким же яростным, как и все её движения и речи прежде. Гленда всё ещё билась в жесточайшем сопротивлении, и боль ранения послужила стимулом сражаться с ещё большей силой. Она знала, что бьётся даже не за свою жизнь, которая перестала для неё много значить в моменте апатии. Гленда была готова сражаться, чтобы убить Чарльза за то, что он сделал с Никой. Вернуть ему его жестокость и мерзость вдвойне. И это стремление, порождённое любовью и болью утраты, было больше ярости, больше жажды жить, больше самого сердца Гленды Рей. Когда Чарльз замахнулся молотком, чтобы нанести удар по лицу, Гленда с размахом укусила плечо противника прямо через одежду, вцепившись, словно дикий зверь. Воспользовавшись рефлекторным движением отца, что одёрнул руку от запястий Гленды, она схватила тёплую рукоять молотка. Мокрая от крови Чарльза рука дрожала, и молоток постоянно то отдалялся, то приближался, когда усилие Гленды уступало физическому превосходству Чарльза, но квир-персона не разжимала пальцев. В один момент, когда Чарльз уже сосредоточился на том, чтобы направлять инструмент вперёд, Гленда ответила этому направлению и вырвала его из рук, отшвырнув далеко в угол комнаты. Её грудь тяжело вздымалась, а Чарльз вновь закашлялся с кровью. — Какая же ты… Маленькая дрянь… Протянув руку к тонкой шее, маньяк усмехнулся: уже обессилевшая Гленда обхватила его предплечье, сжимая дрожащими пальцами. Это бы не помогло ей защититься от удушья, но само стремление позабавило Рея — Ты же всё равно сдохнешь: сдохнешь сейчас, или сдохла бы затем от Альцгеймера, забыв на старости лет, как глотать. Почему ты продолжаешь эти трепыхания? Гленда не могла говорить, когда Чарльз привстал, дотянувшись до ножа, оставленного в спинке кресла, с лёгкостью достал его и сел на живот дочери. Он вновь взял её за щёку, поворачивая, словно собираясь наносить ей своего рода «макияж», вот только к другой щеке приближалась не кисть. Чарльз сделал быстрый надрез, любуясь кровью. — К чему все вы трепыхаетесь? Ты и колясочница, когда ваша жизнь уже теряет основные ценности. Я ожидал, что ты придёшь сюда на верную смерть, но я столкнулся со странным явлением: твоё сопротивление не приносит мне азарта… Лезвие уже водило по коже, спускаясь от щеки по шее и плечу, как если бы это была изощрённая ласка. Чарльз остановился у предплечья, закатывая рукав пальто, словно медсестра, что немного бесцеремонно готовит ребёнка к прививке. — Это сопротивление впечатляет, но в твоём случае это не весело. Это уже жалко: ты посмотри на себя. Сейчас ты вся бледная лежишь на полу с гематомой на бедре и… И… — он вдруг закашлялся вновь, обильно пачкая руки кровью — Да ещё и попортила мне это тело, меня же сейчас сплющит от какого-нибудь внутреннего кровотечения или типо того… Слабость одолевала тело маньяка, который и сам в ходе потасовки заметно устал, но он намеревался закончить начатое. Взяв мягкую руку Гленды в свою, он сделал вертикальный надрез на внутренней стороне, как-то аккуратно отложив руку в сторону. — Я не хочу заниматься этой хернёй с тобой, время само сделает своё дело. Я изначально хотел твоей смерти, когда ты сунулась сюда, да и переселяться в тело девчонки снова — я вертел. Чарльз встал как-то неловко, небрежно отложив нож. Живот болезненно сокращался, и в нём тянуло неприятное тепло. Нужно было искать новое пристанище как можно скорее, пока старик не скопытился. Но найти пристанище не было суждено. Из последних сил Гленда подобрала нож и полоснула немного выше босой ноги в носке. Чарльз не удержался на ногах из-за слабости и ранения, что дало Гленде возможность быстро умоститься на нём. Где-то в подсознании отдавалась мысль, что чем активнее она двигается и даже волнуется, тем активнее её тело покидает кровь. Но всё это было лишь мимолётным откликом, проблеском мысли — место утекающей крови занимала струящаяся по венам ярость. Бить в спину — через спину в сердце. Раз за разом, пока он трепыхается и пытается встать. Трепыхается, словно куропатка, пока её терзает кошка — жестокий и неотступный хищник. Бить ножом жертву, даже когда её грудь перестала вздыматься, пока не покажется наружу через спину орган, который получает такую беспощадную атаку. Терзать домашний скот — терзать травоядную жертву. Не более чем животное, которое поедается другим, хищным животным. Гленда свернулась калачиком прямо на бездыханном теле, обнимая себя дрожащими мокрыми руками. Рыдания были беззвучными, бессловесными — словно она в действительности не была человеком больше. Звук хлюпающей плоти всё ещё продолжал раздаваться внутри неё, даже когда проклятая железка была отброшена к черту. Разве теперь её собственные руки хоть чем-нибудь отличаются от этой железки? Лишь продолжение орудия убийства. Нет. Нет, она не плохой ребёнок. Она не хищник, что без дрожи кромсает жертву, повторяя свою жатву с некоторой периодичностью. Она не была рождена таким хищником. Ей лишь пришлось им стать, пришлось убить. Стать на это страшное мгновение тем самым хищником, которого она с такой большой ненавистью желала умертвить. Гленда склоняется, уже чтобы снять пояс халата с тела, наложить жгут, чтобы остановить кровь. Затем судорожно подобрать орудия убийства, которые она трогала, словно она не надевала перчаток, да и в целом — разве теперь это было важнее её физических и моральных увечий?.. Затем следовало неуклюже сложить всё это в пальто… Дрожащие ноги, заваливаясь из-за травм, медленно понесли её к машине. Гленда не запомнила этого, как и того, как именно она добралась до дома. В голове был туман, такая же вата, как и от препарата, только теперь она вся подрагивала — от боли или же от нравственных страданий — было уже невозможно разобраться. Сил хватило только на то, чтобы завалиться в дом, упасть в руки встретившей её Глен и просто беззвучно разрыдаться. Глен была напугана, но не мучала сестру вопросами. Казалось, она не знала, но чувствовала, что примерно могло произойти, и была сосредоточена лишь на оказании помощи.