IV. The revenge day [The prison episode]

Гленда была решительно настроена на страшную месть, но также и решительно не имела понятия о местонахождении Чарльза. Не было никаких улик, способных вывести её к зловредному пупсу, но, как говорится, «всегда есть нюанс». И нюанс назывался Тиффани Валентайн. Как бы сучка-секрет не божилась, что «всё кончено», что её «достали эти грязные делишки» — в глубине души она оставалась самым главным фанатом Чарльза Ли Рея. На самом деле, они друг друга стоили. И Гленде не понадобилось как-то много времени, чтобы это осознать. А ещё она знала, что Тиффани всегда тянется к влиянию, даже находясь в колонии для смертников. А ещё то, что она не упустила бы шанса поговорить со своими драгоценными детками. Выторговать лишнее свидание максимально спонтанно, лишь заслышав о том, что Гленда сейчас на «ресепшене». Практически так и случилось (хотя при всей любви надзирателя к творчеству Дженнифер Тилли, удалось почти насильственно, с применением угроз, выторговать всего лишь телефонный разговор через стекло, но зато совершенно произвольной продолжительности). Тиффани вышла при полном параде: в приталенной тюремной рубашке, игриво расстёгнутой на груди; на каблуках и со страстной красной помадой. Гленда встретила мать холодно, догадываясь о примерной честной реакции на смерть Ники от рук Чарльза. — Здравствуй, Гленда… — ласковый полушёпот робко раздался в трубке — Стало быть, что-то кроме дочерней любви привело тебя сюда… — Угу… Ты не то чтобы заслуживаешь безусловной дочерней любви после всех своих подвигов. — Я лишь старалась защитить тебя. Я не отрицаю, что лгала, но лгала для твоего с Глен блага. — Я даже не столько про ложь. Ты была ужасным человеком и совершала убийства, хотя, может, и пыталась скрыть это от нас. Пока мы шлялись по нянькам, ты пила, трахалась и убивала. — Это грубо, Гленда — с надменной усмешкой ответила Валентайн — К тому же, довольно эгоистично с твоей стороны принуждать меня к стыду за мой образ жизни. Я уважила ваш выбор не быть похожими на нас, но я вряд ли смогу удовлетворить эгоистичного ребёнка своей терпимостью, верно? — последовал сухой смешок — Причём твой отец и не пытался, хотя заслужил явно больше твоей любви. — Да… — Гленда проглотила горький комок злобы и выдала, понизив голос — Он, кстати, убил Нику. Лицо женщины было стоящим. Она вдруг ошарашенно застыла, распахнув глаза, её губы побледнели. Ожидая свою смертную казнь, она была совершенно не в курсе похождений любовника. Гленда с болезненной улыбкой несколько раз кивнула, немо подтверждая. Дрожащими руками Валентайн взяла сигарету, поначалу пытаясь закурить, не зажигая её. — К-как же… Как он мог?!.. — лишь сорвалось с вишнёвых подрагивающих губ — Я же… — Ты же — что? — усмехнулась Гленда почти истерически — Что ты сделала, чтобы помешать ему? Ты была тут, это верно, но если бы ты была на свободе — разве бы хоть что-то изменилось? Ты вообще имеешь ещё наглость считать, что ты любила её, хотя ты бы убила её просто по велению этого ублюдка? А?! Тиффани лишь промакивала мокрые ресницы, тихо всхлипывая. Это не вызывало у Гленды никакой жалости: она бурлила негодованием. — Мне… Мне очень жаль, правда… — на секунду Гленде даже показалось, что мать сразу поняла все её чувства — Мне очень жаль, что ты потеряла такого человека… — Не оправдывайся больше, этого не нужно — Гленда вдруг совершенно успокоилась, похолодела. Ярость остыла, но осталась внутри твёрдым камнем, закрепившим точность цели — Ты можешь искупить вину — свою и его — лишь действием, а не своей словестной жалостью. Жалость здесь вызываешь только ты одна. Тиффани подняла глаза, пристально посмотрев на дочь. — Что я должна сделать, по-твоему? — Мне нужна информация о Чарльзе. Местонахождение, если быть точным. — Словно я знаю — женщина поднялась было, собираясь уйти по знаку вежливого надзирателя — Я не интересуюсь твоим отцом после всего, что произошло. — Нет, постой… — Гленда встала, нервно положив руку на стекло, словно это могло бы каким-то мистическим образом остановить Тиффани — Стой же! — Нам не о чем говорить, если ты пришла говорить о Чаки. Среди… Не то, чтобы тишины, а скорее обыденного тихого гула будничной тюремной деятельности вдруг оглушительно раздался выстрел, звон стекла. За этим последовали крики, суета, топот ног. Гленда всегда была умным ребёнком среди двоих, так что в её случае не потребовало больших умственных усилий понимание необходимости хоть какой-то подготовки к встрече. Целью встречи была месть за Нику, и цель эта была слишком священна, чтобы позволить себе хоть один просчёт. Предвидев возможную несговорчивость матери, Гленда заранее раздобыла пистолет (добывать, собственно, не то чтобы пришлось — тётя Джина была особенно щедра на оружие в качестве подарка на дни рождения, начиная с изысканного кулона-ножика). Сложность была лишь в том, чтобы незаметно пронести инструмент в тюрьму. Нужно было такое место в её образе, чтобы удачно спрятать оружие, но и такое, чтобы затем в случае чего удачно его достать. Решением стал выбор именно плотного просторного пальто, под которым не выделялась бы загадочная «вставка» и кропотливая работа над тем, чтобы приладить внутри него небольшой крепкий кармашек, что изначально был петлёй (Гленда побоялась, что пистолет может выпасть, да и в целом хотела сделать его менее заметным). На счёт обнаружения его металлоискателем на входе — отчаянный мститель была совершенно уверена, что, учитывая жадность Тиффани до внимания окружающих и наличие у неё богатого запаса Вуду инвентаря, весь возможный персонал тюрьмы будет больше озабочен самой Валентайн и её отпрыском, чем добросовестным совершением своей работы. Гленда выстрелила аккурат в стекло, но именно так, чтобы не ранить мать, а лишь напугать её и устроить переполох (что стало, конечно, больше излишеством запугивания оружием). Ей пришлось, так как из-за такого нелепо-отчаянного жеста на неё тут же направил оружие надзиратель, и Гленда незамедлительно оставила пулю в его голове. Выстрел послужил чем-то вроде дозволяющего поступка, чтобы воцарился хаос: заключённые, будто бы охваченные каким-то общим внезапным духом анархии, стали выбегать наружу, бить стёкла и лица охранников, сопротивляющихся дерзкому массовому беспорядку. Этот звук будто бы пробудил в них понимание: все они — и без того смертники. Умереть ли от инъекции, или в давке, перестрелке — какая теперь разница? Как-будто Гленда вдруг крутанула для них барабан, на котором среди вариантов смертей поблёскивал заветный сектор возможности успешно спасти свою шкуру. Тиффани, оставшись без защиты одурманенных магией обожателей, лишь беспомощно скрутилась на полу: попытавшись убежать на своих каблуках, она, подобно обычной смертной женщине, стремительно сломала один из них и потеряла равновесие, очевидно, повредив лодыжку. Её дочь, действуя в состоянии аффекта чётко, не ориентируясь на физические ощущения, доломала стеклянную перегородку и залезла в помещение для заключённых прямо в обуви по столу. — Говори то, что мне нужно знать — сильная рука, лишь совсем чуть-чуть колеблемая мелкой дрожью, подняла голову женщины за клок растрепавшихся обесцвеченных волос. Тиффани, подбираясь в беспомощном испуге, дрожащим голосом выдала необходимое. — Ах… А-адрес?.. Улица Свободы, 19Б, он находится там… — когда рука отпустила волосы, женщина всё пыталась неуклюже подняться на ватных, теперь из-за каблука различавшихся по высоте ногах, привычно обращаясь к дочери — По-помоги же… Помоги мне… Забавно, но Тиффани не боялась пистолета не так безосновательно. Она этого не видела, но как будто почувствовала, что опасность вдруг миновала: Гленды уже не было рядом. Слившись с толпой, она уже спешила, бросив пистолет на месте происшествия и нервно комкая уже в кармане свои предусмотрительно заготовленные для визита в тюрьму перчатки. Гленда вернулась домой в спешке и волнении. Больше всего она боялась быть замеченной Глен и потерять время на выяснение отношений и позиции на тему совершённого преступления. Но на самом деле было и что-то иное, что мешало квир-персоне нормально сосредоточиться помимо вполне логичных опасений, связанных с сестрой. Гленда всегда была умным ребёнком из них двоих, но, в то же время, она была импульсивной. Она могла хорошо распланировать что-угодно, но не в таком состоянии, в каком её застали все нахлынувшие события, и поэтому Гленда упустила аспект собственных чувств. Это был первый раз, когда она серьёзно могла убить человека (пусть и не была уверена, поразил выстрел плечо или всё же грудь надзирателя, она этого не видела). И опыт этот… Совершенно неожиданно сказался на Гленде. Ещё тогда, когда она принимала непосредственное участие в спасении Ники, что была под частичным контролем Чарльза, Гленда беседовала с отцом. Слово за слово, происходило и обсуждение того самого пресловутого «первого раза», когда Чарльз начал свой кровавый и скользкий путь серийника. Он рассказывал о первом опыте убийства, словно говорил о первом сексе: с высоты уже прожитых лет, но с каким-то ностальгическим теплом, вспоминая детали и смакуя. Он с усмешкой мог рассказывать, как хлюпала плоть от ударов ножом, как постепенно потухали глаза жертвы и как слабели глубокие удары сердца в такт пульсации вытекающей крови, как выглядела сама кровь на ноже и как пахнет предсмертно агонизирующее человеческое нутро — рассказ мог тянуться по полчаса и по часу. Словно в первый раз его ничего не оттолкнуло, и убийство было долгожданным пересечением линии к настоящему чувству жизни. Тиффани, к слову, не успела обсудить с Глендой детали своего первого кровопролития, но она догадывалась, что мать тоже ощущала лишь трепет наслаждения и тот самый хвалёный «адреналин». А Гленда не могла унять дрожи, прокручивая в голове ощущение опасного нажатия на курок. В ушах всё ещё звенел выстрел, а органы дыхания едва справлялись с нагрузкой — словно эти бедные лёгкие пытались вместить в себя весь объём воздуха из комнаты. Гленда оказалась совсем не убийцей, в отличие от своих родителей. Стоило ей очутиться в безопасной обстановке, не требующей той холодной слаженности, как тут же к горлу комом начала подступать паника. В голове циклически прокручивались судорожные визуальные образы — были ли там камеры? Куда ринулись заключённые? Не к телефону ли? В целом — как глупо было просто выстрелить в этом полном людей (и вооружённых представителей закона) помещении? Кажется, единственная причина, почему её не настигла встречная пуля от другого надзирателя или ещё какого-либо служителя закона — это время. Вот-вот, стоит лишь немного посидеть, и обязательно люди в форме придут по её душу, и тогда непременно последует казнь. А вот и звук открывающейся входной двери — тело вновь берёт дрожь. Гленда медленно поднимается и подходит к двери комнаты, которую чисто рефлекторно закрыла до этого. Необъяснимым импульсом в вытянутой вперёд руке уже оказывается пистолет. Мертвецки бледная от волнения, подрагивающая рука тянется к ручке. Дверь открывается и через мгновение что-то с глухим стуком падает на пол. — Гленда блять! Квир-персона роняет пистолет в полном ошеломлении: в проёме стоит Глен. Просто чертова Глен, снова со своей вознёй… Она тут же переключает своё внимание, бережно поднимая столь важный для себя груз: громоздкую коробку с клеёнчатой стенкой, бегло оценивает возможные повреждения покупки. Гленде в обычном состоянии было бы интересно, что такого Глен придумала на этот раз, но сейчас всё, что её беспокоит — чертов пистолет, что лежит аккурат у ног сиблинга. Гленда быстро подмяла оружие под себя подошвой ботинка (в состоянии аффекта она вошла в комнату прямо в уличной обуви), затем опустилась и сунула его во внутренний импровизированный карман. Всё это произошло за мгновение, пока Глен отвлеклась на свою коробку. Но волнение не отступало: она вскрикнула, значит, видела пистолет. — Гленда, ты… — Глен недоумённо оглядывает сиблинга — Мне показалось, у тебя… — Это… Просто стирка! — Гленда нервно посмеивается, стоя на ватных от волнения ногах — я почувствовала в себе немного сил, чтобы управиться со своей одеждой, я не хотела тебя пугать. Я… Я и не думала, что появлюсь перед твоим лицом так резко… — Силу, значит… — Глен немного тревожно посмотрела в глаза сиблинга — Так ты… Чувствуешь себя лучше? — Определённо. Я даже хочу немного пройтись, проветрить, подышать… Гленду вдруг обхватили объятия. Это было бы очень трогательно, если бы её не трясло от волнения при попытке не дать сиблингу почувствовать опасный инвентарь, скрытый под пальто. Глен, кажется, приняла эту дрожь за признак зарождающегося плача — выражения накопившегося эмоционального груза в её состоянии. — Если тебе что-то понадобится, я всегда буду рядом — прошептала Глен в совершенно побелевшее ухо. Она сложила голову на плечо сиблинга, сильнее прильнув к наметившемуся выступу пистолета и наивно не замечая его — Я всегда готова выслушать тебя или даже просто посидеть с тобой, помочь отвлечься, если ты не готова. — Я… Я… Я очень это ценю — внезапно от напряжения захотелось просто разрыдаться и выдать всё с потрохами. Гленда обняла Глен, и лишь некая необъяснимая сила помогла ей сохранить тайну. Мысли о Нике, мысли об их связи, мысли о её посмертном обличии и явившемся призраке, мысли о Чарльзе — всё это не позволило ей в начале пути просто сдаться и бросить святую месть. Выступили горячие слёзы решительности, которые помогли убедить Глен — И я посижу с тобой, просто… Мне правда нужно пройтись. — Всё хорошо, — Глен, наконец, отпрянула и, притянув сиблинга к себе за щёчки, мягко поцеловала в лоб. Так счастлива она была видеть такого дорогого человека снова хоть немного в порядке — Я буду у себя, сегодня всё обязательно переменится… — Да… Обязательно… — произносит Гленда уже сама себе: Глен стремительно удаляется, взволнованно сжимая в руках коробку, которая в обхвате немного шире её собственной талии. Быть может, Гленда и не была на деле такой убедительной, а Глен просто что-то сильно будоражило? Что-то важное? Для Гленды уже было не важно. Она направлялась по указанному Тиффани адресу.