Пролог: манящее пламя.

О, как же прекрасно пламя в своих слабых, плывущих под ударами ветра языках, рождающих великий жар способный пожрать хоть целый мир. Однажды такое пожарище появилось на свет и тут же охватило всё живое, безжалостно обжигая землю проливающейся и проливаемой кровью. В тот момент чаши огромных весов разлетелись, вдребезги покрывшись коррозией и сильно оплавившись, а металл подобно воде разлился по миру, впитываясь в почву и в головы опьянённых от собственной силы существ. Тогда разразилась ужасная война. С одной стороны выступили люди, только что освободившие себя от гнёта былых правителей и гордо расправившие плечи пред нависшей угрозой, с другой были зверолюди — создания неизвестной природы, пугающие своих человечных собратьев уродствами животных. Хор голосов завыл на поле брани провожая убитых в последний их путь. Кровь обагрила океаны, моря, засеяла землю своим нутром породив жизнь там, где её ныне не было. Бойня та была ужасна, люди убивали врагов своих ядами и пиками, обрезая презираемые ими уродства, зверолюди лишали жизни врагов своих перегрызая им глотки и разрывая на части, а после поедая убитых. Да, это было пламя, оно горело ярко. Именно тогда небольшой огонёк, жалкая искра не воспринимаемая всерьёз превратилась в огненную бурю, покрывшую весь мир. И не угасало то кострище, ведь отнюдь не древесина питала этот жар. Кровь. Кровь и сердца тех, кого предали этому пламени текли к его горнилу несколько сотен лет, не давая своему единственному божеству затухнуть раньше времени. А жадные языки поглощали щедрые дары, и мало было им того уродства что пожирали они каждый день, и тогда-то пламя поселило в созданиях, противоборствующих друг другу маленькие искры, чтобы жар этот никогда не покидал окроплённую кровью землю. И стоило кровопролитию на миг прекратиться, как искра возжигала пламя с новой силой лишь усиливая огненный шторм. Но рано или поздно всему приходит конец, так и от когда-то ярко-кровавого пламени остался лишь пепел, засевший в душах победителей. Флаги людей возвысились над целым миром на долгие столетия провозгласив величие своих хозяев. Проигравшим же достались топоры палачей и кандалы рабов, что преследуют жалкий народец по сей день их жалкого существования. Однако, когда победителям достался пепел угасшего кострища, на котором они возводили целые королевства, то проигравшим достались искры. Тысяча маленьких и больших огоньков затаились в сердцах рабов ожидая любой попытки вспыхнуть и снова погрузить мир в объятия алого пламени. С тех самых пор дети пламени затаились, а искра, передававшаяся из поколения в поколение начала угасать, так и не нашедшая того мига перерождения. До этого момента. Империя — великое государство людей уже несколько столетий возвышающее своё знамя над огромными территориями, что подвластны воле единого императора, когда-то объединившего враждующие между собой страны. Однако речь сейчас о тех, кого бросили в пасть этого огромного чудовища, что, поднявшись на ноги почувствовало лишь леденящий холод и бездонный голод. Рабы были единственной и незаменимой смазкой большого и хрупкого механизма. За счёт торговли рабами и дешёвой рабочей силы Империя возвысилась на материке подмяв под себя слабых и невезучих соседей. То был золотой век людей, век процветания монархического строя и непоколебимой власти единого императора, грезящего о покорении новых земель. И лишь они, находясь в тени этого величия, вынужденные пожирать объедки и смирившись ожидать своих хозяев у порога с завистью смотрели на торжества рода человеческого. Зависть эта воском облила их сердца сделав послушными куклами, марионетками которыми повелевали до конца короткой жизни раба. И воск тот подступал к искрам навсегда их гася. Род нелюдей терпел унижения, терпел геноцид, рабство долгие годы отчего ненависть затаилась внутри них, ненависть к самим себе от бессилия, от вселенской несправедливости к их народу. От того она вспыхнула, как только появилась возможность. Искра мелькнула меж сухого хвороста и пламя загорелось с новой силой. Огромный город когда-то бывший столицей империи и символом величия людей полыхал в пламени разгорающейся революции. Зверолюди пошли за тем, кто обещал им победу, за тем, кто разжёг в их сердцах уже забытую надежду, и та вылилась в гнев, в многовековую ярость скопившаяся в узниках стальных кандалов и передававшаяся от отца к сыну. Его называли Окрылённым, безумцем, спасителем, убийцей, и новой надеждой, у него было много имён, у его действий было много последствий, но сейчас речь идёт о том, кто поддался пламени что несли за собой обрубленные крылья прикованного к земле ворона. Зак с детства бегал от людей, скитался вместе с своей кочующей деревушкой по далёким северным землям прячась от всевидящих жестоких созданий коими пугали малышню по ночам. Не зная другой жизни, приходилось довольствоваться тем, что было под рукой, тем что находилось и было поймано в лесу, собрано в полях и украдено у проезжающих мимо караванов. Такая жизнь, лишённая излишеств, но и не являющаяся дном отчаяния постепенно текла в своём привычном русле. Да, мальчик слышал о тех, из-за кого такие как он вынуждены скитаться по землям пустого севера, но не чувствовал к ним неприязни или злобы, ведь встреч с людьми не было. Да, жизнь была их не роскошна, порой место под солнцем приходилось делить со стаей мимо проходящих волков, что с аппетитом поглядывали на беззащитных овец, или с упрямым медведем потянувшего на человечину. Но всё же они держались вместе, что не мог сделать один могли сделать пятеро, что не могли сделать пятеро делало десять, и так из года в год. Зима была холодной, лето жарким, не чего не менялось, лишь сам Зак рос и крепчал всё ещё не понимая ненависти к людям, но следуя за всеми говорил иначе, врал о жаре в груди и твёрдости непонятных для юнца убеждений. Но кажется однажды он понял. В тот день в воздухе пахло чем-то новым для мальчишки, чем-то резким и до боли неприятным. Это невидимое нечто проникало в маленькие вигвамы, выгоняло жителей на улицу, тревожило старших и вводило в непонимание малышей. Но одно было общим — страх. После странного запаха меж дерев стали прыгать необъяснимые звуки, резкие до чёртиков громкие и пугающие. Тогда-то малец и услышал заветное: «Люди!». Сейчас вспоминая это Зак не помнил ничего кроме запаха горящего леса, пороха, сидевшие в его чутком носу до сих пор, и криков, сильных, очень громких криков, сливающихся вместе и дублирующиеся обречёнными деревьями, посылающими эти сигналы высоко в горы, будто прося защиты от всемогущих и от того холодных великанов. Но было и ещё кое-что, то, что он не любил вспоминать. То как маленькие неумелые руки пытались остановить кровь, то как глаза жгло от дыма и наворачивающихся слёз, то как бесполезный малец пытался спасти хоть кого-то и то, как смерть забрала всех. Тогда он наконец понял, точнее ощутил, что такое ненависть — гнев смешавшиеся с бессилием и заточённый прямо в сердце, где получившаяся масса гниёт и отравляет всё вокруг. Люди отняли у него всё, то малое с чем он жил и чему был рад, не смея даже заикаться о чём-то большем и даже это сгорело дотла. Его мать, его отец, его младший брат были съедены огнём, что породили люди, а сам, а сам мог только смотреть и задыхаться, от дыма и агонии, проснувшейся внутри. С тех пор Зак жил с ожогом внутри, что день ото дня не ослабевал и болел, болел что есть мочи лишь бы напоминать ему, заполнять уши их криками, а нос теми запахами и сжигать всё внутри заставляя желать лишь одного. Ожидание мести было долгим, длинные пять лет практически ничего не менялось, никто из жителей деревни не хотел мести, все лишь тряслись в страхе не способные дать отпор. В тайне он осуждал их всех, в какой-то момент тоже начал ненавидеть, но вовремя понял, что нужно остановиться. Постепенно, жажда мести стыла, однако боль день за днём становилась лишь сильнее, каждую ночь напоминая о пожарище, унёсшее жизни его семьи. Однако, человек привыкает ко всему, и как бы было не иронично, но и Зак не являясь человеком привык к этому чувству, как к части самого себя. Да, ненависть внутри никуда не делась, а кошмары продолжали приходить каждую ночь заставляя просыпаться, когда ещё не рассвело, но постепенно, очень медленно, всё затихало, возвращаясь в прежнее русло. И не без помощи из вне. К Ибис он испытывал странные чувства, казалось, девчонка девчонкой, немного красивая, немного глупая, немного стеснительная, это всё что можно было сказать про «Оленьи рожки». Он часто дразнил её, говоря о свадьбе, а она только и могла что смотреть в пол еле излагая свои мысли. В какой-то момент показалось что всё это правильно, этот побег, те смерти, и безысходность. Заку делалось легче понимая, что не он один такой во всём мире, что есть те, кто страдает так же, а может даже и хуже. И поэтому в какой-то момент, смирение пришло к нему, можно продолжать жить в деревне, помогать соседям, присматривать за малышами, следить за приближением людей и вовремя уходить, в конечном итоге он возьмёт кого-то в жёны, не обязательно Ибис, ведь тогда ему было всё равно, а после состарившись умрёт в окружении детей и внуков. Наверное, так бы и было если бы деревню снова не нашли люди. Опять огонь, опять запах пороха, крики и ненависть, рвущаяся наружу. Когда один из охотников ворвался в жилище, то и не понял, как умер. Длинный охотничий нож попал прямо в сердце, из раны хлынула кровь, тёплая, прямо как тогда, в его детстве, когда маленькие ладошки пытались закрыть огромную рану. Не способный сдерживать гнев, спавший в нём несколько лет, парень выбежал на улицу с чувством что стоить ему выстрелить и всё уляжется, в момент окончиться став очередным болезненным прошлым. Но в итоге смерть сама постучалась к нему, чуть не забрав ослеплённого своей невидимой силой маленького война. Уже во второй раз люди уничтожили то, чем он дорожил, убили тех, кого он знал, кто был для него пусть и не идеальной, и не родной, но всё же семьёй. Стоило ему очнуться как два пса вцепились в горло, боль физическая изредка перебивала боль ментальную и наоборот, весь этот процесс сводил с ума, по началу, казалось, что смерть всё же прибрала его к рукам и теперь это его персональный ад. Но так легко отделаться не получилось. Теперь ненависть горела внутри, пожирала душу заставляя думать о произошедшем тыча в нос собственной слабостью, не смея прерывать важный ритуал и на жалкую минуту. От того, когда перья ворона аккуратно щекотали уши, а слова о загубленных поколениях и страдающих братьях и сёстрах лишь подогревали внутреннее пламя, Зак не задумываясь присоединился к революционерам, желающим поставить империю на колени. Он начал верить в эту миссию, в миссию по освобождению затравленного и загнанного в кандалы народа, воздвигшего для людей неприступные замки и огромные города. С каждой новой речью Окрылённого в голове рождалось чувства единства, чувство непоколебимой, нерушимой силы, частью которой и является мальчишка не способный сдержать внутреннего гнева. И он не был такой один, вся эта река зверолюдей жаждала отмщения за себя, свои семьи, поломанные судьбы и боль, бесконечную боль что чувствовал вновь загорающийся народец. И вот, тот момент свершился, тот подвиг рыцаря против зажравшегося отродья не знающая жалости и предела своей жадности давший надежду всем рабам великой столицы. Но вот только что-то было не так. Тревога засела в сердце тормоша орган по грудной клетке. Опять этот запах, смешивающиеся зловоние крови, пороха и горящего дерева вгрызлось в чуткий нюх напоминая о болезненном прошлом. И если с самого начала внезапного для людей переворота произошедшего в сердце их непоколебимой империи, кровь бурлила, заставляя идти вперёд лишая жизней всех встречных людей, то сейчас, внутри что-то ёкнуло. О, пламя, как величественна твоя красота, когда яркие обрывистые языки пожирают огромные здания и сады. О, пламя, как ужасна твоя воля, когда эти волны добираться до невинной плоти опаляя человеческую кожу. Широкая улица раскинулась, впереди не теряя своего величия даже будучи обглоданной неудержимым пожаром. Высокие дома Знатного квартала держали всё туже неизменную осанку, данную им их строителями и даже в свой смертный час не смели падать, выбирая встречу смерти с присущей людям гордостью. Уже потом, когда величие горящих упрямцев будет скрыто за завесой пламени они развалиться на куски разбрасывая по каменной дороге свои догорающие останки, что будут валяться там до тех пор, пока не превратятся в пепел. Но не только дома знати поддавались всепоглощающему жару, там было ещё что-то, именно тогда Зак зашёл на одну из отдалённых улиц хотя перевести дыхание, понять, что же беспокоит его сердце в столь важный для всего народа зверолюдей момент. Где-то в дали были слышны крики, а горящие стены всё так же отталкивали от себя эхо громких винтовочных выстрелов и перехваченных повстанцами королевских пушек, во всю поливающие огнём своих бывших хозяев. Если переворот удастся, для многих рабов это станет сигналом, когда сердце гиганта будет кровоточить тысячи тех, кого он когда-то проглотил соберутся вокруг раны начав свой долгожданный пир и когда та кровь кончиться жажда освободившихся не исчезнет. Вскоре вся империя вспыхнет как сухой стог сена, а пасти кандалов захлопнуться уже на руках бывших угнетателей и тогда справедливость восторжествует. Поток самовнушения был прерван мерзким запахом, на источник которого всё же пришлось посмотреть несмотря на обещание себе попросту не отвлекаться. И в этот миг всё замерло, а пламя будто назло расступилось, отодвигая горячий занавес. В дали полу съеденного здания виднелись тела, опалённые хищным огнём и теперь мало напоминающие себя прежних когда-то ходивших по этой самой улице с поднятой вверх головой. И не было бы в это картине ничего странного, ведь он готовился к этому, готовился увидеть растерзанные тела, разорванные пушечными ядрами, изрешечённые спины вражескими залпами дальнобойных винтовок, если бы не его отец, стоящий в оковах переливающегося пламени. Взгляд его был настолько холоден что казалось затушит это пожарище в одно из следующих мгновений, но вся эта безмолвная мощь направилась через жгучие языки к тому, что, завидев знакомый образ чуть не рухнул в объятия твёрдого камня. Это давление сжимало рёбра и выворачивало руки, жгло внутренности раскалённым до нельзя клеймом оставленное на каждом позвонке и обездвиженной мышцей. Но стоило моргнуть и наваждение испарилось в чёрном дыму, медленно поднимающийся к лучам палящего солнца, где и пропадал, растворяясь в ничто. В тот день было такое же солнце. Макушки высоких деревьев ловили на себе тёплые лучи грея свои зелёные, покрытые снегом колючие шёрстки, не выпадающие даже в самый лютый мороз. Нешуточный холод так и кусал за щёки хотя попробовать детской крови, но каждый раз раскрасневшаяся кожа вставала перед ним непроходимым препятствием сохраняя необходимое тепло. Зимний лес переливался яркими красками морозного утра превращая яркий свет солнца в бледноватый оттенок своего собрата, освещая тем самым казавшееся бесконечным пространство вокруг. Высокие сугробы мешали протиснуться, засасывали ноги, защищённые парой тёплых штанов, и морозили пальцы не смотря на утеплённую обувь что была ему откровенно велика и порой делая следующий шаг малец ненароком наваливал себе лишнюю порцию снега под носок. Но даже так Зак продолжал свой не лёгкий путь ступая по следам оставленными на волнистом рельефе белоснежных, блестящих сугробов, хотя отыскать не вернувшегося вчера отца. Жизнь кочевников далеко не идеальна, суровые ночи и тяжёлые дни вот что ждёт подобные небольшие деревни на пути к хоть какому-то существованию. Эта зима оказалась слишком сильной, настолько что уже несколько жителей деревни замерзали насмерть, но больше всего мальцу запомнился момент, когда из широкого вигвама единственного на всю деревню лекаря доносились ужасные крики соплеменника. «К нему прикоснулась смерть.» — так сказала матушка Зака хотя напугать озорного мальца, чтобы его нескончаемое любопытство хоть на один короткий денёк улетучилось в лес. Стоит ли говорить, что это лишь вскипятило интерес к копошащиеся вокруг вигвама толпе? Вот только когда взгляд полный любопытства проник внутрь помещения поперёк горла тут же встал колкий ком горечи не дававший вдохнуть свежести морозного воздуха. Зубы этого монстра были в крови, в кровь была смешана с гноем иногда приобретая пугающий чёрный цвет, что, стекая с острых клыков вонючей отравой падал на пол. Запах крови Зак запомнил надолго, и иногда вспоминался в носу стоило только увидеть кусок мяса, не обязательно сырого. А порой в темноте слышалось таинственное копошение и шуршание уже протоптанных снежинок. Разум тогда игрался с вспыльчивым ребёнком смеясь над недотёпой и его искренним желанием убежать, даже несмотря на то, что родители были в паре метров и если что могли защитить. Так или иначе, деревня продолжала жить, мёртвых хоронили, покалеченным пытались дать заботу или то, что отдалённо её напоминало, а здравые и живые работали, стараясь помочь соседу и облегчить общее существование, чтобы завтра было немного легче чем сегодня. В одну из завывающих колким ветром ночей пропала одна из овец, а кровавый след вёл в чащу, где терялся на белоснежном покрывале, усыпанном волчьими следами, огромными следами. Отец Зака был хорошим охотником, наверное, здесь подошло бы слово прирождённым. Пусть он и не брал сорванца с собой в лес, но каждый раз, многочисленные свидетели говорили о высочайшей меткости и концентрации. Да и возвращался он каждый раз принося с собой пойманное раскрашивая рацион небольшого семейства. Как-то и Зак пытался кое-кого поймать, бегал за юрким зверем стараясь схватиться за оголённый противный хвост, но каждый раз серое нечто ускользало от неумелых рук ныряя в укромные норки. Но один раз удача всё же улыбнулась незадачливому охотнику, и маленькая лесная мышка повадившая есть овса тихими ночами была поймана за тот самый мерзкий хвост теперь способная лишь брыкаться и пытаться выбраться из крепких лап радостного мальца. Так вид беспомощного зверька созерцался несколько минут пока въевшаяся мысль всё же не застала начать действовать. Отец не просто ловил кого-то, он — убивал. Аккуратно, слегка трясущиеся пальцы схватили зверька за шею начав давить. Стоило надавить сильнее и в кожу застучало маленькое сердце обречённого зверька, а крохотные лапки затряслись сильней будто пытаясь из последних сил отогнать задумавшегося гиганта. Приглушённый треск веток отскакивая от стволов деревьев уходил в глушь леса провожая отпущенного воришку, мелькнувшего своим длинным хвостом меж сгнивших поваленных гигантов. Охотник ли он после этого? Но ведь не суметь убить кого-то лучше, чем потом мучаться, ведь так? Когда пропала очередная овца доброволец на поимку вора нашёлся сам собой. Никто не переживал за него, вся деревня знала на что способен первый охотник и лишь одна женщина нервно смотрела в чащу, когда силуэт мужа исчез среди деревьев. Пусть Зак и был ребёнком, но он всегда знал когда мама пытается скрыть волнение, это было странное чувство схожее с тревогой, но и имевшее родство с решительностью, что и заставила мальца поступить крайне необдуманно. Теперь же он перешагивал сугробы надеясь не провалиться по пояс и отыскать знакомый силуэт среди пушистых елей, скидывающих на недотёпу куски оседающего на ветках снега, подло лезущего за шиворот. Тяжёлый арбалет неуклюже смотрелся в маленьких руках юного охотника, но даже зная это Зак не мог придать значения тому факту что эта тяжёлая для детских рук штука придавала ему лишней уверенности, позволяющая игнорировать факт того, что болт был лишь один. Мысли путались, летали туда-сюда жужжа противно над ухом, от чего хиленькие ручки сжимали страшное оружие сильнее хотя ослабить пробудившихся от долгого сна внутренних паразитов. Всё это время разум был в трансе, борясь с порождениями тревоги за отца, которого никак не мог нагнать, и стыда перед матерью, которую обманул ради этого побега. Воображаемые образы растерзанного тела и рыдающей матери лезли в глаза как яркие лучи солнца, пробивающиеся через платья елей и слепящие так сильно что мальчишка, не углядев не крутой склон повалился вниз, запихивая обувь и бока колючими снежинками. Вынырнув из накрывшего с головой сугроба, малец завертелся по сторонам одновременно ёжась от не совсем приятных ощущений и ища своё единственное оружие, скрывшееся за несколькими слоями отталкивающей свет белизны. Только когда искомое было крепко прижато к груди в морозном воздухе ощутилась парочка знакомых ноток, крепко запомнившихся ещё пару лет назад. Кровь. Несмотря на усталость Зак рванул вперёд, проталкиваясь через сугробы к небольшой поляне, по мере приближения к которой, запах лишь крепчал, лишая обоняния. Но тот порыв иссяк стоило мальцу увидеть источник столь неприятного запаха. Растерзанные тела лежали поодаль друг от друга на разных сторонах поляны окропляя прекрасную белизну чернотой выливающейся крови. Красно-розовый снег блестел на солнце словно уповая от той ужасной красоты что подарила ему разорванная плоть и требуя ещё уже поглощал остатки столь щедрого дара. Страх увидеть отца там, в кровавом месиве, объял тонкой плёнкой, обволакивающей нос и рот, не давая холодному воздуху остудить разгорячённый разум, до которого не сразу дошло что все тела принадлежат животным. Это были волки, целая стая, когда грозных хищников, державших в страхе малых и больших жителей леса, теперь гниют здесь на радость затаившихся падальщиков. Дрожь прошлась по ногам толкая Зака в снег, но малец, устояв продолжал разглядывать трупы хотя хоть что-то понять. Каким бы хорошим его отец ни был охотников даже ему не под силу было справиться с целой стаей и тем более так, беспощадно. Ужасные раны от огромных зубов красовались на спинах убитых животных, а когда-то могучие челюсти раздавлены будто под немыслимым давлением. Клочья шерсти трепыхались на гуляющем вдоль поляны ветру не способные подняться в воздух из-за застывающей и замерзающей крови ставшая их нерушимыми оковами. Так бы страх и дальше глушил рассудок не давая вглядеться в растерзанные трупы, но блеснувший в кровавой скорлупе наконечник толстого болта смог привлечь к себе нужное внимание. Очередной удар холодного ветра не смог сбить мальца с мысли об отце. Он точно здесь был. И тут что-то изменилось, будто весь морозный воздух в лёгких через момент превратился в густую слизь, липнущую к стенкам и там твердеющую, не давая возможности вздохнуть. Спустившиеся клубком мысли утяжелили и без того кажущуюся неподъёмной голову и плечи заставив напрячься. Спину закусали мурашки, а чуткий нюх уцепился ещё за что-то кроме смрада крови, за что-то обжигающее и немного противное, невидимыми спорами летающее в воздухе. В такой обстановке и хруст снега показался осязаемым, болезненным как колющие ощущения от тоненькой иголки, медленно загоняемой под ноготь. Повернувшись на звук Зак, замер на месте чувствуя горечь переросшей напряжённости в сильнейший страх. В жалком десятке метров от него, сливаясь с белоснежностью зимы бесшумно крался волк, сверкнувший алыми глазами смерти. Не покройся это огромное тело ранами и сочащейся из них кровью впитавшая в белоснежный мех и не маленького хищника выдавали бы только тёмные стволы деревьев, молчаливо ожидающие очередной расправы. Белоснежный дьявол оскалил пожелтевшие клыки, блестевшие от слюны, перемешанной с кровью. Грубый рык нашёл отклик внутри сжавшегося пацанёнка будто очнувшегося после недолгого транса. Арбалет болтом взглянул на свою цель, готовя единственное жало к быстрому броску и лишь руки державшие его могли подвести в последний момент. Пальцы сжались со всей силы будто хотя вгрызться в деревянный каркас, но даже так тряска не хотела униматься и была тому причиной масса оружия, сильный холод или же разрастающийся страх не было ясно. Было понятно лишь одно — прицелиться не получиться, оставалось лишь надеяться на то, что раненный зверь не рискнёт атаковать. Но усилившееся рычание разбило это надежду, а последний шанс на то, что обойдётся без столкновения растворился с первым же рывком хищника. Солнце засветило слишком ярко, за этим занавесом света привиделось лицо матери, всё красное, с опухшими глазами, в которых была лишь пустота, бездонная, способная проглотить этот свет за несколько жалких секунд. Слёзы её катились по щекам, прожигая кожу и смешиваясь с кровью они падали на тело, на те ошмётки что остались от её сына, и шипели солью сжигая их до пустого ничего, а следом за ними шла и она не способная увидеть жизнь там где нет её сына. Рука надавила на рычаг сама по себе и болт повинуясь воле незамысловатого механизма тут же глухо свистнув выскочил вперёд, пролетая большое расстояния за жалкие секунды. Но он промахнулся. Жаждущее впиться в чьё-то тело жало пролетело, мимо воткнувшись в дерево. Волк не ощутил боли и от того лишь добавил в скорости уже раскрывая длинную пасть, пожалуй, самую большую пасть что только видел Зак. В черноте, казавшейся бездной, глотки виднелись дни давнего и не очень прошлого, радостные и грустные моменты переливались цветами радуги заканчиваясь на этой черноте, непроглядной и холодной. Он не смог мириться с мыслью что это последние минуты его жизни, не смог смириться с тем, что испытает его мать, его друзья, смотря на то, что осталось от небольшого мальчишки. Казалось этой тьме волчьей пасти откликнулось что-то внутри души сжавшейся жертвы, что-то маленькое, беззащитное, но такое же тёмное. Пахнувшие кровью и как не странно голодом челюсти сомкнулись прямо перед покрасневшим от мороза носом лишь на пару сантиметров, не дотянувшись до замершей цели. Прямо на лету быстрое животное было отброшено в снег. Громкий скулёж вперемешку с полу рыком вернул чувства Заку и у него наконец получилось увидеть перед собой своего спасителя, широкой тенью накрывший дрожащего мальчика. Как дурак он уставился на отца будто видел его впервые в жизни, хлопал глазами, глубоко дышал пытаясь унять дёргающееся сердце мешающее точно понять тот ли человек стоял перед ним или это просто мираж. В один незаметный для жертвы и хищника миг между ними вырос высокий щит. Когда волк смог подняться его взгляд, налившийся кровью и злобой встретился с взглядом более холодным и уверенным, взглядом того, кто был готов ринуться вперёд в любую секунду, не сомневаясь в своём решении. Клыки вновь оголились, а меж завываний ветра послышалось набирающее громкость рычание. Но что казалось угрозой ещё пару минут назад, сейчас было не более чем отчаянной попыткой удержать шаткое превосходство. Лик охотника был беспристрастен и от того потрёпанный зверь не решался атаковать и лишь мялся на одном месте хотя увидеть хоть что-то, хоть какой-то проблеск слабости. Но единственный светом было лишь отражение солнечного света от широкого клинка, а кровавые разводы на металле придавил этим лучам зловещую окраску. Будто зайцы от сильного голода преодолели страх и начали набивать пустые желудки плотью своих давних угнетателей. В итоге тяга к жизни оказалась сильнее животного гнева и зверь, сделав шаг назад припустил уши немного прогнув спину. Широкая ладонь отца прильнула к плечу мальчишки вернув прежнюю уверенность. И эта уверенность туманом стрельнула в глаза, ослепила на миг что растянулся на долгие минуты небытия в хрупкой памяти ребёнка. Но за кое-что всё же получилось зацепиться. Когда они с отцом были уже у края поляны отказавшийся от сражения зверь позволил себе подняться и ослабить хватку колючего взгляда. В этих глазах было нечто знакомое, скрытое за слоями вызванных голодом злобы и ненависти, что выходило на свободу тогда, когда этого никто не увидит. Страх. Это чувство, пронизывало всё что только могло двигаться, дышать и есть, думать и мечтать, оно давало силу обречённому, и оно же убивало далёких от смерти. Лес же продолжал жить своей жизнью — жизнью глухих далёких от рук человека мест что так же красивы, как и беспощадны. Смотря на паутину веток и, холодный белый бархат покрывающий их, трудно было сказать, что совсем не далеко находиться место жестокой бойни, надолго отложившейся в память ребёнка. Образы растрёпанных, покрытых кровью тел плыли в памяти рассыпаясь на тысячи алых кусков, незаметных, звенящих в ушах маленькими колокольчиками и впивающимися в душу до неприятнейшей боли. Это мерзкое чувство держалось внутри пару минут, словно пьявка из последних сил присосавшаяся к коже, пока одна из веток холодным хлыстом не обдала щеку. Резкий выкрик, наполненный больше испугом чем болью, спугнул отдыхающих на ветках синиц, и вдоль рядов деревьев послышался удаляющийся трепет маленьких крыльев. От внезапности жгучего прикосновения Зак сорвался вниз перед этим попытавшись удержаться на отцовских плечах, но вместо это разорвал и так потрёпанный рукав. Мальчишка приземлился на смягчивший удар сугроб не торопясь вставать. Лёжа здесь, в какой-то неизвестной ни для кого глуши, сжимая в руке никому ненужный кусок тряпья он ощутил странное жжение в груди, словно лёгкие удары крыльев о воздух эхом заставляли отвечать его сердце. И оно билось, сильно и быстро, будто белоснежный демон, покрытый кровью своей и чужой до сих пор смотрел в робкий взгляд съедая тот без остатка. Зак лежал, разглядывая кроны, тянувшиеся к небу, все они будто молили солнце о тепле, но то было непреклонно и дальше позволяя зиме властвовать над миром. Очередная армия снежинок бурлила в потоке ветра пока не долетало до широких веток, где и оседала, остальные же, недосягаемые до невидимого, ледяного проказника медленно спускали вниз, купаясь в редко прорывающихся лучиках света. Они танцевали, возможно радовались от того и сверкали подобно маленьким светлякам. А неуклюжий мальчишка по невнимательности, свалившийся в снег, смотрел на это думая о произошедшем. В голове пробежал образ волка в чьих глазах, алым, пропитанным кровью льдом, застыл сильнейший страх, страх ни с чем не сравнимый. Странные мысли копошились в мозгу, жужжали и щекотали извилины, не способные бороться со своей несносной, ветреной натурой. Так продолжалось пару секунд пока широкая тень не накрыла мальчишку широким одеялом. — Поднимайся, Зак. — голос отца пусть и был слегка груб, но всегда мог придать спокойствия, чувства безопасности, исходящего от него. — Снег коварнее волков. — Пап. — его голос слегка дрогнул в неуверенности, а собачьи ушки слегка припустились к голове. — Тот волк, почему он испугался? Спокойное лицо охотника изменилось, в этих голубых глазах появилось что-то новое что Зак ещё не видел и скорее всего даже не чувствовал. Сугроб плотно обхватил руки и ноги, еле пробивающейся прохладой щипая за кожу. Думалось, что белая мгла утащит лёгкое тело на дно и спрячет в самом сокровенном месте, пока отец одной левой не вытащил его из плена. На мгновение показалось что он слышал горький плач снежинок, утративших лёгкую жертву, но то были лишь завывания ветра и хруст пропитанных холодом веток. Ему уже было за тридцать, его руки железными пальцами держали разное оружие что убивало врагов, его глаза видели множество различных мест, будоражащих воображение, а его волчьи уши слышали огромное многообразие умных слов не до конца понятных ему самому. И почему-то именно сейчас, ни одно слово не липло к языку. Наконец колючих холод сменился теплом чужого вигвама. Зак ёжился на месте, пусть опасности больше нет и отец сидит рядом, но эти свисающие металлические зубы даже сейчас вселяли ужас в глупого мальчишку. Не хотелось об этом думать, но этот хищник сам пробился в его голову начав кромсать мысли и обрывистые рассуждения. Чудилось что руки и ноги скованы невидимыми нитями, а эти громоздкие челюсти мерзко чавкая и кромсая пустоту шептали его имя, они звали его, будто веря, что такой наивный обман на него подействует. — Зак. — у них был знакомый голос и настолько злой что то ли по привычке, то ли наоборот испугавшись мальчишка замер, не смея больше дышать. В вигвам влетела та, что была грозой для самого лучшего охотника в племени и примером для его сына. Это была мать Зака. Не успел он выдохнуть как холодные пальцы коснулись его щёк, и громких шёпот полился в его уши. Вжавшись в себя, мальчишка так и не понял ругает она его или наоборот благодарит всё подряд за то, что её единственный ребёнок вернулся в целости. Во взгляде этих сильных серых глаз кипела буря, что не способны были остановить ни короли людей, ни их боги, это была стихия, стирающая целые миры. И этот шторм тут же утих, стоило отцу подойти чуть ближе. Злость в её глазах сходила на нет, таяла как снег на разогретой сковороде, а опустевшее пространство занимало облегчение. Мягкое, воздушное и слегка влажное. Она прижалась к его груди и сдерживала слёзы, даже сейчас не способная совладать с своими чувствами, она казалась сильной в глазах своего ребёнка. Что-то непоколебимое Зак видел в этой женщине, настолько твёрдое что сломило бы северные горы и растоптало деревья. И только старый волк понимал, что именно эти слёзы доказательство той силы, которой он когда-то был обворожён. Почему же волк испугался? Несколько лет назад, наверное, он бы ответил, что волк слаб, поэтому боится, но сейчас сомнения перевешивали это наивное суждение. Ведь этот взгляд, переполненный жизнью, глядел когда-то и на него, сильного война проложившего себе путь борца за свободу, борца за справедливость. Тогда он еле стоял на ногах, колени тряслись от усталости, а плечи тянуло к земле с трёхкратной силой. Вокруг пировало пламя, жрало людей, нелюдей, дома богачей и бедняков, видевших роскошь в лишней ложке еды. Стихии было всё равно, лишь голод был для него важен. А он, а что он? Жалкий нелюдь, бывший раб, возомнивший себя освободителем, а на деле обычный убийца. Волчий взгляд налился яркостью эмоций и эти эмоции жгучим лучом отражаясь от клинка впивались в самое сердце, в сердце, затронутое жалкой искрой. Ноги вели его куда-то вперёд, вдоль пылающих и тонущих в криках улиц. Наверное, так он искал смысл хоть в каком-то своём действии, убийстве или слове, а когда осознание приходило, то пустота накрывала с головой. У ничего из этого не было смысла, восстание, свобода, теперь это всё пугало сильнее смерти или жизни в кандалах. У жизни не было смысла. Множество криков смешалось в тот день в противный давящий на уши бульон. Наверное, оглохнуть было мечтой каждого кто это слышал. Но не его, единственный его мечтой тогда было просто исчезнуть, умереть, рассыпаться на сотни углей, а те обратятся пеплом, жалким и бесполезным. И тут, среди пылающего ада, до волчьего уха дотронулся голос, дотронулся так как обычно касаются матери своих детей. Это был женский голос, он менялся, заглушался криками, танцующим огнём и воющим ветром, но следы его не были потеряны. Часть улицы осталась позади, крики начали стихать, а мир вокруг будто приостановился всего на одно мгновение. Это была женщина, рабыня, прикованная к разбитой карете. Она кричала, молила пробегающих мимо людей и сородичей о милости, но в этой суматохе, наверное, никто не замечал её, страх диктовал им действовать быстро и для сострадания времени попросту не было. В руках она что-то держала, прижимала к груди не смея отпускать, а это маленькое что-то визжало на всю улицу заливая свои красные щёки чистыми слезами. Сколько бы она старалась, сколько бы ни просила, всем было всё равно, а кандалы сжимались на лодыжке сильнее и сильнее стоило только пошевелить сломанной ногой. И даже так она продолжала, кричала и рвалась не способная смириться со смертью своей и своего ребёнка, с той несправедливостью что уготовил для малыша этот мир. Когда последняя надежда оставила её, растворившись где-то в едком дыму впереди послышались шаги. С каждым шагом собачьи уши подрагивали на взлохмаченной макушке, похожей больше на птичье гнездо чем на волосы. Их взгляды встретились и что-то внутри содрогнулось, пустота внутри начала ёрзать и перемещаться или скорее растворяться, как жизнь постепенно отходит в небытие или до сей поры мощная буря стихает, уступая место тишине. Наверное, то, что сотрясало её было его сердцем, вдруг взбесившимся от одного соприкосновения с это серой, переполненной страхом парой глаз. Да, она боялась, тряслась от боли и усталости, но за этой коркой он видел это, да, истинное желание жить, жить и дарить жизнь своему ребёнку. Именно тогда в голову пришло осознание, эта женщина, ослабшая, страшившаяся его подобно смерти была в разы сильнее его. Всю свою сознательную жизнь он убивал, боролся за свободу своего народа умываясь кровью людей. Искра, горевшая в нём, была сильна, а он глупец поддался на это, пошёл на поводу у пламени и вот к чему это привело. Тысячи смертей смотрели на него отовсюду, из дыма, огня, трупов. Эти взгляды осуждающие и чертовски острые бурили кожу хотя добраться до души и прыснуть оставшимся ядом. И теперь, не было искры, лишь пустота, не имеющая берега и дна. Но в этой слабой женщине он увидел что-то другое, эта была не искра и даже не пламя, то было буйство неописуемое, противоположное пустоте. Это и обворожило потрёпанного волка. Цепь противно лязгнула о саму себя выказывая безмолвный протест и в тот же момент, треснувшие колесо было вырвано с корнем. Крупные щепки затрещали о дорогу, а ржавчина противным следом отпечаталась на руке будто огромное пятно крови. Да, всю сознательную жизнь он убивал, но именно в тот день — решил спасти. Тогда пламя кричало ему вслед, держалось за спину, хотя удержать, но он не чувствовал. Им овладело нечто другое, более могущественное и древнее. Ведь тогда глядя на то, как брошенная всеми рабыня хватается за жизнь ради своего дитя, он решил хвататься за жизнь ради неё. Как бы сейчас не хотелось оказаться в том зимнем лесу, как бы не хотелось услышать голос матери, пусть и наполненный злостью, до него доносились лишь выстрелы и крики. Грусть была недолгой, её тонкую корку покрыли язвочки, а после едкий гной полился прямо из них, переливаясь ярко жёлтым цветом в лучах мучающейся души. Гнев закопошился в груди с новой силой напоминая кто именно виноват во всех этих потерях. Сейчас, когда нужно было собраться с мыслями и держать оружие покрепче Зак уходил в дебри своего сознания предпочитая происходящему вокруг кошмару пытки что ждали хозяина в его же мозгу. Мысли накручивались на огромное колесо пропитывая и так гнилой каркас своей падалью. Этот огромный механизм работал неустанно и без задержек, а потому зацепившись за одну мысль он без сомнения выловит ещё одну крепя её поверх предыдущей. Так он и жил последнее время, думая о том, что мог предотвратить, кого мог спасти и где быть сейчас. Это всё это лишь глупые мысли, что не имею значения, они также не важны как красота нужна орудию убийства, но почему-то именно от этих ненужностей становилось жутко больно. Сейчас он чувствовал себя свисающим с края огромной скалы, по его оголённой коже бил не слабеющий ветер, он сдирал кожу и селился меж костей, заменяя мышцы, а ледяные камни впивались в пальцы вырывая ногти с корнем. Эта мука давила на него, жгла и резала, и поделать что-то с ней было невозможно. Хотя нет, кое-что всё-таки было. Еле уловимые обрывки фраз, пожираемые звуком идущей битвы и пылающих домов, были выловлены тонким собачьим слухом. Чем дальше Зак продвигался по этой невидимой тропинке тем отчетливее становились голоса, но смысл слов всё так же оставался далёк, как и прежде. Широкая улица, превратилась в узкий переулок. Здесь находились дома менее богатых персон, а потому больше были похожи на огромные каменные коробы чем на маленькие дворцы. Но даже так в них чувствовалось людское величие, что не на шутку раздражало молодую душу, охваченную глупым бунтарством. Хотелось снести, взорвать и развалить всё на куски, показать людям что и они способны жечь и рушить, убивать и брать в рабство. Этот день покажет всему человечеству что зверолюди встали с колен и готовы затоптать его чего бы им это не стоило. Дальше переулок расширялся, перетекая в одну из внутренних улиц, по которому уже прошлись восставшие. Тела павших осыпали дорогу, вонь пороха и крови заложила нос соорудив там себе удобное гнездо. Сердце сжималось каждый раз стоило узнать в обезличенном трупе собрата и наоборот начинало биться чаще если звериных черт у трупа не было. На стенах домов множеством отверстий и ран отпечатались выпущенные мимо пули, у одного из домов обрушилась стена. Тяжёлые кирпичи и камни рухнули на обороняющихся зажав их в смертельную ловушку. Сам дом выглядел выпотрошенным, серым, будто один из убитых в этот особенный день и теперь лежал на улице очередной жертвой их освобождения. Эта цель, то зачем они пришли сюда, обезглавь змею и тогда давящее холодное кольцо ослабнет, и даже жалкий грызун сожрёт остатки. Сегодня эту змею обезглавят, а уже завтра, на её теле тысячи крыс что считали власть ползучей твари вечной будут пировать. Осталось лишь довести дело до конца. У одного из домов остановился экипаж. Гордые кони стояли впереди, сильно выделяясь чистотой своей белоснежной шерсти на фоне последствий прошедшего по улице кошмара. Карета была слегка помятой, где-то виднелись небольшие отверстия от пуль, видимо как раз одна из них и отколола голову каменному жеребцу, застывшему на крыше. Возможно, когда-то он и был гордостью неизвестного скульптора, но сейчас просто стал безголовый ничем, лишь привлекающие нежеланные взгляды. Да, взгляд Зака как раз был таким. Кому как не знати тащить это посмешище в качестве транспорта? Вокруг кареты копошились двое солдат на лицах, которых была видна растерянность вперемешку со страхом подгоняющие их таскать кучи багажа немного быстрее. Неужели мародеры? Вот она, императорская армия во всей красе, вместо того чтобы мчаться на помощь товарищам они грабят собственных господ. Люди вкусившие роскоши и свалившие весь труд на зверолюдей не смогут удержаться власть в своих руках. Они ослабли, сделали просчёт на том, что терзания и страдания нелюдей только усилят их. И теперь, когда эта ошибка всплыла наружу, не привыкшие к подобному ужасу люди отдавали предпочтение грабежу. Они скорее боялись за свой кошелёк, чем за собственную жизнь. От этих мыслей становилось тошно, а гнев ещё сильнее обжигал изнутри, он разгорался, становился неуправляемым как пламя на сильном ветру. О, пламя, как прекрасно ты в своей недосягаемости, в той силе что правит жизнью, дарует и отнимает, влечёт и пугает. О, пламя как ужасно ты в своей прихоти, неоспоримой и беспощадной. Старенький арбалет вновь оказался в руках, его каркас лежал в руках молодого революционера лучше, чем когда-то в детстве. Раньше его руки еле удерживали эту пугающую махину в руках, теперь же самое главное было прицелиться, затаить дыхание и взять контроль над руками что в самый неудобный момент начали трястись. Но даже с трясущейся опорой Зак мог это сделать, он делал так ни раз и ни два, его взгляд, его мышцы и чувства, всё сливалось в единое целое и становилось больше, чем зверочеловек. И это ощущение наполняло его, бурлило кипятком и застывало льдом, оно помогало мальчишке смириться и понять. Понять, что он делает всё правильно, что его затуманенный ненавистью к людям разум выбрал правильную сторону и сейчас он не совершит ошибки. К тому же, Заку начинало казаться, что это ему нравится. — Так вы мой… — солдат не успел договорить, не успел вложить тех чувств в свой грубый голос, что копились в нём долгие девятнадцать лет. Болт влетел в затылок проламывая череп и таща обмякшее тело за собой. Труп рухнул прямо на карету обтирая деревянную дверцу застывшим в секунде боли и непонимания лицом, оставляя после себя уродливое пятно крови. Второй только и успел что схватиться за винтовку и повернуться в сторону внезапного выстрела. На его грубом, помеченное шрамами лице отразилось отчаяние, этот страх в глазах был знаком Заку как никогда, он видел его раньше, чувствовал всей душой. В следующий момент, когда широкий клинок вошёл в живот человека страх сменился на ужас и боль вырвавшийся из рта неконтролируемым стоном. Следом из раны начала вылезать кровь, как уродливая многоножка она ползла, переступая своими мерзкими лапами по чистому клинку останавливаясь у самой ручки. Не хотя касаться её Зак резко оттолкнул смертельно раненого и тот ослабший рухнул рядом с трупом товарища больно ударившись головой. Постепенно страх уходил, и его место занимала пустота, странная и пугающая, но Зак не видел это, он наслаждался дрожью рук и неистовым чувством удовлетворения. Не стой он на хорошо простреливаемой улице то не удержался бы и искренне захохотал в осознании своей силы и полезности. Чей-то громкий шаг прервал внезапно нахлынувшую радость, и голова в мгновение охладившись приказала схватиться за винтовку. Оружие смотрело на край кареты, а Зак на пару ног что виделись из-за высокого днища и когда размытый силуэт выглянул из-за экипажа раздался громогласный выстрел. Кони, испугавшись громкого звука встали на дыбы, вдоль по улице прошёлся громкий лошадиный вой, а затем и быстрые удары копыт. В нос снова ударил этот мерзкий запах пороха, от которого хотелось прочистить глотку, а следом добавилась и вонь крови от чего к горлу подступил противный ком. Прежде чем взглянуть на тело очередного неудачного солдата Зак передёрнул затвор выпустив пустую гильзу, что, выпрыгнув из винтовки звонко ударилась о дорогу. Но вместо того, чтобы пропасть звон расширялся, накладывался сам на себя превращаясь в бесконечную и в то же время незаметную пытку. Там лежала женщина, её красивое пышное платье, совсем не похожее на строгую армейскую форму, может быть и показалось бы привлекательным в других обстоятельствах, но сейчас вызывало лишь ступор. Она лежала на спине еле заметно изгибаясь, пуля пробила лёгкое и теперь ужасной смерти было не избежать. Захлёбываясь в собственной крови, она старалась что-то сказать, выговорить окровавленными губами, но вместо этого лишь приближала к себе смерть. Зак смотрел на неё, не мог понять куда шевельнутся, что сказать, да и надо ли. Внутри всё опять сжалось, каменная дорога превратилась в лёгкий дощатый пол, а огромная улица в тонкие стенки вигвама. Там лежала она, его мать, с ужасной раной на шее, пытаясь прошептать что-то сыну, сказать, что всё будет хорошо и это пустяки, но не останавливающаяся кровь глотала слова и их смысл терялся. А кровь всё шла, выливалась из носа и рта, чернела и через пару секунд уже покрывала весь пол что будто растворившись в ней позволил поглотить скованного страхом мальца. Его тянуло на дно, как бы он не брыкался, как бы не старался выбраться, держаться на плаву, это чёрное болото тянуло его на дно, хватаясь за его пятки. В тот момент, когда воздуха стало не хватать, алое полотно видения пробил чей-то взгляд. Прямо за телом женщины стояла девочка практически в таком же платье, только на её одеянии не было уродливого пятна крови, растекающегося по одежде. Девчонка замерла, чувствуя сильнейший страх, её голубые глазки впились в убийцу матери кривыми крюками, раздетая душу того на части. Сейчас он смотрел на своё отражение, видел в этой леденящей душу картине себя маленького. И сейчас всё так же, он — охотник, она — жертва, тело матери у их ног, и подходящее пламя. Смотря в одну точку Зак, не сразу сообразил, когда девчонка скрылась из виду, может её никогда и не было. Но сейчас, что-то сломалось внутри него, запах крови и пороха лишь усилился, крики вдали подозрительно приближались. А он как дурак держал руку убитой им женщины и не понимал, что он сделал не так. Тогда сожаление о содеянном охватило тело, разум, было непонятно, как столь мощный гнев, дремлющий в нём, долгие годы угас в считанные секунды. Из-за какого-то человека. О, как же прекрасно пламя в своих слабых, плывущих под ударами ветра языках, рождающих великий жар способный пожрать хоть целый мир. О, пламя как великолепно ты в взглядах смертных. О, манящее пламя.