Ханахаки-AU

Кашель смешивался с полуистерическим смехом почти так же, как лепестки белых спиритий со слюной на дне крохотной раковины. Ветра, конечно, не раз и не два сталкивалась с хитростью и предательством, но собственный организм обычно в число диверсантов не входил. Видимо, новая галактика – новые правила игры… В дверь почти жалобно поскреблись. Интересно, она всё-таки перепугала весь экипаж «Бури» тем, что выкашливает тут внутренности, или кому-то просто приспичило? – Ветра? О, Духи, нет. Турианка крепко зажмурилась и изо всех сил попыталась унять кашель, сделав несколько глубоких вдохов. Голос прорвался сквозь них, и, видимо, получилось что-то похожее на «а?», потому что Райдер продолжила с явным облегчением: – Уф, хотя бы говорить можешь! Всё в порядке? То есть, я слышу, что нет, но, может, Лекси позвать? Забери тебя ваши боги, Сара, или в кого вы, люди, там верите! Новый приступ кашля разодрал горло, а мысль «Смотри, она о тебе заботится» – мозг. Разумеется, заботится – как Гил о бесчисленных механизмах «Бури», Кора о своих растениях или сама Ветра о «Циклоне». Думать о большем было слишком опасно. – Не надо, – прохрипела турианка, – сама дойду. *** Лекси наверняка знала все болезни Млечного пути, но загвоздка была в том, что они находились уже в Андромеде, и справочники Инициативы ничего похожего не содержали. Свет на загадку пролили местные жители – точнее, Джаал, который хоть и не был медиком, про такие симптомы знал. – Ветра, – начал он, – ты когда-нибудь задумывалась, почему ангара так искренни в своих чувствах? – Не знаю, – пожала плечами турианка. – Культурная традиция? – Вот это, – коротко ответил Джаал и осторожно снял с грудной пластины её брони оставшийся незамеченным белый лепесток. Ветра почувствовала, как кашель подкатывает снова. – От неразделённых чувств твоё дыхание наполняется цветами. Не буду утомлять тебя нашими легендами о том, как они прекрасны и вместе с тем смертоносны – ты ведь прагматична, ты ищещь лекарство. Так? Турианка, всё ещё пытаясь выровнять дыхание, кивнула. «От неразделённых чувств…» Выходит, обе болезни, которые она умудрилась подхватить – влюблённость и… это – связаны одним корнем. Вот уж чего не хватало, не сейчас, не когда дела Инициативы и их небольшой команды только-только начали налаживаться. – Да. – Расскажи ей. Мандибулы Ветры сами собой поджались. «Он знает». «Конечно, он знает». «Нужно притвориться глупой и спросить, кому это “ей”». «Нет-нет-нет, ни в коем случае нельзя спрашивать, так ты себя выдашь!» Джаал, к счастью, никак это не отметил, а продолжил рассказ: – Если твои чувства будут разделены, ты сможешь дышать свободно. – А если нет? Другие способы есть? – Если ты про какое-то снадобье, то его, увы, не существует. Цветы можно удалить – думаю, наши целители с помощью ваших должны справиться – но способность что-то чувствовать исчезнет вместе с ними. Возможно, не только к… ней. Знает. Просто из вежливости не говорит. – Спасибо, Джаал. Я всё поняла. *** Говорить о своих чувствах Ветра то ли не умела изначально, то ли давно разучилась. Показывать их в её работе было смерти подобно: не сдержишь радость – поставщик тут же задерёт цены раз в шесть, позволишь проскользнуть огорчённым субгармоникам – поймёт, что это твоё слабое место, и не постесняется на него надавить. Именно поэтому самый разумный вариант, как это часто бывает, казался самым страшным – настолько, что Ветра едва удержалась от того, чтобы сразу же сказать Лекси «режь». Но её решимость поугасла, стоило только вспомнить, что жизнь, в особенности новая, которую она так хотела построить в Андромеде, не состоит из одной работы. Что она лишится электризующего покалывания под пластинами, когда видит Райдер, сметающую биотикой половину вражеского отряда, что больше не будет радостно прищуриваться, когда Первопроходица заходит к ней поболтать, а в худшем случае – никогда с прежним теплом не обнимет Сид. На это пойти Ветра тоже не могла, и, скрепя сердце, после очередного приступа кашля, решила, что будет ждать – или, если хватит смелости, готовить – подходящий момент. Как бывает ещё чаще, подходящий момент никак не наступал, и турианка уже почти смирилась с тем, что превратилась в ходячую клумбу, надеясь на то, что её проблема разрешится сама собой. В конце концов, это же просто мимолётная влюблённость. Ничего страшного? Случается? Сочувственный взгляд Джаала приносил боль, приступы кашля приходили всё чаще и чаще – из-за этого Райдер даже перестала брать её на вылазки, хоть и стала ещё чаще заходить в оружейную проведать. Но всё моментально стало хуже, когда Ветра, привычно осматривая окружающую обстановку, чтобы убрать случайные лепестки, обнаружила ещё один – и он оказался розово-алым. Словно отвечая на незаданный вопрос, кашель накрыл её снова, и турианка смяла в ладони свои цветы – по-прежнему белые. Вот теперь у неё был настоящий повод беспокоиться. *** Говорят, у людей на всё найдётся какая-нибудь поговорка, но турианцы тоже не отстают – по крайней мере, Ветра катает в голове мысль «беда издалека видит беду», когда слышит тихий, почти робкий кашель Сары. Если бы не тот красный лепесток в оружейной и не собственный недуг, она наверняка бы всё проглядела, и потому следующий приступ кашля переживает почти с благодарностью. И вот эту проблему она оставить на самотёк не может, хоть и догадывается, какую боль это принесёт. – Так, – вырастает перед Первопроходицей двухметровый силуэт, – ты идёшь со мной. Кабинет Лекси совершенно не отличается по виду от других кают – он, по крайней мере, не такой стерильно-белый, как на Нексусе – но почему-то в этот раз наводит ужас. Райдер садится на кушетку, пока азари отрывается от датапада, на котором что-то читает, и выглядит совсем не капитаном корабля, а пристыженной нашкодившей девчонкой. – Лекси, – уверенно начинает Ветра, – у нас снова пробле… Договорить у неё не выходит – горло режет холодным ножом и свет в каюте мигает чёрным. *** Когда в уши начинает снова заливаться звук, турианка обнаруживает себя всё в том же медотсеке, на соседней кушетке с Райдер. Поначалу её накрывает страх – не за себя, за Сару, неужели ей уже настолько плохо? – но всё разрешается, когда человеческая женщина кашляет, слава Духам, совсем немного, и вскакивает. – Фух, живая! – Райдер… Грудь под килем сминает тяжестью, и изо рта снова, снова, снова рвутся белые цветы. – Тш-ш, – машет руками Сара, хватает со столика стакан воды и протягивает ей. – Вот, на, а потом лучше на омнитуле напиши! У меня сердце разрывается на тебя такую смотреть. Как же это прекрасно слышать, и как же больно. Жадно заглотав воду и стерев лепестки со стакана, Ветра включает омнитул и пишет всего два слова: – Признавайся, кто. – В смысле «кто»? – не понимает Райдер. Турианка исподлобья смотрит на неё, но по-прежнему ничего не говорит, а только торопливо печатает: – Ты понимаешь, о чём я. Скажи хотя бы, мужчина или женщина. Сара морщится, словно от боли, но хотя бы больше не кашляет. – Райдер, это важно. Если не расскажешь ему или ей, зарастёшь вся. – «Ей», – чуть слышно выдыхает Сара и делает глубокий вдох, не решаясь продолжать. Так, это сужает круг поисков примерно наполовину. Если это кто-то не с «Бури» – Пиби? Суви? Кора вроде не по женщинам, но когда сердцу можно было приказать – то, скорее всего, с Нексуса или Гипериона, а это значит… Да без разницы, что это значит. Ветра из самого сердца Скверны достанет эту неизвестную женщину, даже если её собственное перестанет биться под цветущим гнётом. Даже если это будет последним, что она сделает перед операционным столом – да что там, последнее в этой жизни. Потому что Сара должна быть счастлива. – «Ей», и ты её прекрасно знаешь, – продолжает Райдер, отведя взгляд. – Высокая такая, отлично обращается с пушками и может заставить любого делать то, что ей нужно. …Их первый поцелуй смешивает палавенский и земной – сначала Ветра тянется к Саре и осторожно трётся лбом, а потом не может удержаться и касается пластинами губ. Горького привкуса спиритий она больше не чувствует.