Первый день из двадцати

      И когда мне исполнилось десять дней отроду, мать моя, говорящая на языке песка и звезд, удалилась вслед за отцом ­моим — и то было первое, о чем я запел. Был я тогда нелепый птенец, лишь пять дней позабывший о пятнах на белой скорлупе, которую я покинул. Приютом мне стал тогда саксаул, корнями врезавшийся в неверную плоть золота, а пищей были лишь скупые росы холодного утра — и песня у меня была лишь одна, да и та — немногим далекая от фальши. Но то был лишь первый день из двадцати, и петь мне было больше не о чем, а потому слова мои были о том, чему меня научили мать и отец: о звездных путях, встающих в изменчивом зеркале пустыни, лицом к лицу — с самими собой; и о лазурных цветах, какие растут на камнях далекого леса, которых я не видел своими глазами.