Медная моя госпожа

      И прошли так три утра и три вечера, и на четвертый рассвет, когда истаял пурпур неба, к белому моему саксаулу пришла пустынная эфа. Тело ее было тонко и гибко, и глаза были — цимбальная медь. Чешуя ее переливалась под плавким золотом солнца, и мне тогда подумалось, будто тело ее и есть музыка, ведь также переливается в долгой ночи протяжный плач имзада, на каком играют пустынные девушки, приветствуя своих мужей. Я сразу понял, что она не желала мне зла. «Я пришла послушать твою песню, — сказала пустынная эфа. — Что ты хочешь в плату?» Я задумался. Что толку платить мне за мою суть? «Мне нечего у тебя взять, — ответил я. — Ведь я пою лишь потому, что в том птичья суть». Она рассмеялась, и смех у нее был звонок. «Тогда, милый мой жаворонок, у песен твоих цена особенно высока, — сказала она. — Ведь если песни и есть твоя суть, то они стоят твоей жизни, а дороже собственной жизни ты ничего не найдешь». «Это не так, медная госпожа, — ответил я ей. — Потому как есть вещи ценнее жизни». «Разве есть вещи ценнее целого мира, тебе данного? — рассмеялась тогда пустынная эфа. — А ты, верно, еще вовсе дитя, если мыслишь так». И была она в том права, ведь то был лишь четырнадцатый из моих дней на земле и был я еще мал, и знал я мало песен. И когда я сказал ей об этом, она глубоко задумалась. Я, было, подумал, будто она уйдет, разочаровавшись в моих песнях, и оставит мой дом из белого саксаула, но пустынная эфа вновь заговорила и голос ее зазвенел вместе с сыпучим шорохом песка. «И если оно так, то ты еще не принял дар, оставленный тебе миром, — сказала она. — Ведь от рождения каждому из нас даны все пути и все дороги, и из того рождаются птичьи песни, из того рождаются и новые птицы, и новые змеи. Взгляни хоть на нас — оба мы вышли из яйца, только тебя пустынный песок одарил пером, а меня — чешуёй. Один и тот же мир дан нам, но дар тот отличен. Ты создан петь, я создана слушать, и не услышит никто от тебя иной песни кроме той, что у тебя есть, если ты не позволишь миру дать тебе новых стихов». И тогда я умолк, потому что не знал, что ответить, ведь я был еще мал, и знал лишь одну песню. Но тогда во мне что-то треснуло на манер скорлупы — и я запел. И то была вторая из моих песен. И медная моя госпожа слушала ту песню все утро и весь вечер четвертого дня.