Драконий страж, яблоневый страж

      А на пятое утро я покинул белый свой саксаул. «Отправляйся в путь, – сказала мне тогда пустынная эфа. – И отыщи на нем свои песни, какими бы они ни были». Так и легли на дорогу мои первые невесомые шаги. Тело пустыни жарко вздыхало песчаными вихрями, вторя шелесту ветра, и я шел вперед, не ведая сомнений. Пусть и было у меня не более двух песен, пусть и было перо мое нежно и неподатливо, но я точно знал, что страха во мне не было. Я и сам удивлялся, отчего в сердце моем не осело ни одного чувства, кроме жажды – да и та была лишь о самом пути. И когда я застыл на краю ребристого горба бархана, я встретил их. То были двое – оба были крылаты, да только вовсе по-разному. Один из них нес на себе крылья, каким поддаются и сами пустынные ветры – кожистые, острые, всем изгибом утопленные в солнечном блеске чешуи. То были крылья дракона, и он нес их, коронованный рогами и пламенем – весь из палящего жара и холодной крови древних королей. Крылья второго были зелены и черны, как далекие яблоневые сады, каких я никогда не видел, но о каких говорила мне моя мать на языке песка и звезд в первый день после моего рождения. Был он легкокрыл и невесом, был он – дитя редких оазисов, возлежащих лепестками цветов в изменчивых жарких песках. И были они схожи и разны, и тогда заговорил первый из них: «Здравствуй, дитя, – сказал он. – Мы есть стражи нашей земли. Что ты делаешь здесь один, сын пустынной птицы?» «Здравствуй, древний дракон, – поприветствовал его я. – Здравствуй и ты, господин мотылек. Я не больше, чем гость в вашей земле, и не несу с собой ничего, кроме песен своих, да и тех у меня за душой не много. Я не желаю зла вашим землям». Я подумал тогда, будто есть в том странность – что толку от бабочки рядом с драконом? Заговорил тогда мотылек: «Мы верим тебе, птичье дитя, нет нужды убеждать нас в благости своих намерений. Однако лучше тебе будет уйти с нами, ведь с востока веет близость шарава. Пойдем с нами, дитя, в сады и стены оазиса, а как ветры стихнут, ты продолжишь свой путь». Его слова озадачили меня. Мой слух был нежнее и тоньше многих, ведь вся суть моя была песней, но я не слышал ни единой ноты подступающей бури. Я не был глуп, однако выказывать недоверие хозяевам здешних земель было бы оскорбительно. Пусть мне и была незнакома их традиция и далеки те знаки, по которым они читали пустыню, но в том не было ничего злого. Мне лишь стало неловко, что, будучи сыном птицы, я и сам не слышу ветров. «Будь по-вашему, – смущенно ответил я. – Однако поведайте мне, по какому знаку вы читаете о грядущем восточном ветре? Я не знаю другого языка кроме песка и звезд, мне не знаком ваш язык». И тогда мне ответил мотылек: «Не страшись своего незнания, певчая птица. Твое крыло не подходит для того, чтобы чувствовать вздох грозного восточного ветра, ведь оно сильнее и жестче моего. Мое же крыло – дань морскому парусу, ловящему в объятья капризную бурю, а потому я первым приветствую каждый хамсин и каждый шарав здешних земель». Я смутился пуще прежнего. Мне стало стыдно оттого, что я не подумал об этом, а лишь удивился тому, как легкокрылый мотылек может оказаться в помощь грозному древнему змею. Я поклонился низко-низко и со всем почтением в голосе произнес: «Благодарю тебя за разъяснение, слушатель ветров. Я последую за вами и боле не задам вопросов». И тогда мы двинулись сквозь пески прочь от грядущей бури.  И тогда мне стало радостно оттого, что третья моя песня оказалась при мне.