Златотканный визирь

Милые мои спутники вернулись ко мне лишь в первом часу шестой ночи. Сердца их полнились печалью, когда они сказали мне, что визирь хочет увидеть меня. «Ты последний из тех, кто может ему помочь», – сказал мне яблоневый страж. – «Будь милостив и сохрани прощальные часы нашего доброго визиря в радости твоего присутствия». И я последовал за ними, и вели меня сквозь коридоры и залы числом и цветами несчетные. А когда наконец предстал я перед резными дверьми, спутники мои отступились от меня, и я вошел в покои совсем один. То были дивные покои, все в шелке и узорах, и дым древесных благовоний шил воздух причудливым танцем, но прочнее всего укрыты они было тяжелой тишиной – и одетым в ее душный убор увидел я златотканного визиря. Он лежал на подушках, и некогда сильное его тело поблекло в блеске своем, и был он в славе своей непреложен, но золото померкло, а тьма потускнела. «Будь благословенен, златотканный визирь, – проговорил я, кланяясь до самой земли – да так, что перо мое коснулось причудливых ковров. - Ты звал меня, и я пришел на твой зов». «Здравствуй, дитя-птица, – пророкотал и визирь. Голос его хрипел, и сердце мое сжалось от близости смерти подле меня. - Нет нужды целовать землю передо мной. Подойди же ближе и скрась эту тишину своим разговором и песней, потому как нет у меня сил бороться с ней самому». И когда он сказал это, я подошел ближе, и сел меж расписных подушек. «О чем же ты хотел поговорить со мной, о златотканный визирь? – с горестью в голосе спросил я. – Если есть у меня песня, способная развлечь тебя в эту горестную минуту, прикажи мне спеть, и я не посмею отказать». Но визирь на это только рассмеялся. «Ты доброе дитя, сын пустынной птицы, – прорычал он. – Первый ли раз ты встречаешь умирающего?» «То правда ваша, златотканный визирь, – ответил я. – Ведь лишь шестой день нахожусь я в пути, и этой ночью отроду мне исполнится шестнадцатый. То моя первая скорбь в жизни, и близость твоей смерти лежит на сердце моем тяжким грузом, ведь ничем не могу я спасти тебя от темноты ночи, какая встает перед тобой». Заговорил тогда визирь снова – и в сильном его голосе прорезалась слабостью тишина: «Вижу, что ты юн, птичье дитя, и сердце твое нежно, и ум твой страстен. Но если печалишься ты о моей судьбе, то омой свое сердце радостью, потому как когда я покину вас, я не уйду. Я стану россыпью звезд и заговорю на их языке, который тебе придется роднее щебета. За всю свою долгую жизнь я встречал лишь двоих из тех, кто носит в сердце слова того языка, и одному из них задолжал я благодарность, а другого сейчас вижу подле себя». И тогда мне стало любопытно, хоть и не желал я показаться невежественным к чужой боли. «Что же это за человек был и что за долг ты держишь перед ним? – спросил я визиря. – Не о моей ли матери, говорившей на языке песка и звезд, ты ведешь речь?» Визирь рассмеялся – и смех его рычал в сильном горле болезненным хрипом. Я удивился его смеху – жизнь его таяла в медной лампе, но печаль его была так тиха, что и смех мог ее заглушить. «Нет, дитя, я говорю о том, кому ведомы все языки мира. Я не знал его имени, пусть он и сослужил мне добрую службу, а теперь уже не отблагодарить мне его и не спросить о том, как его зовут. И это одна из двух тайн, которые печалят мое утихающее сердце». «А какая же вторая тайна?» – в нетерпении спросил я. Разговор о том, кто ведал мой родной язык, разжег в душе моей искру любопытства. «А вторая тайна – о прощении моего убийцы, дитя птичье», – ответил мне златотканный визирь. И в первое мгновение я удивился и расстроился, и сердце мое вспыхнуло негодованием – как же может великий визирь, столь добрый и сильный, говорить о прощении своего убийцы? Неужто сердце его так мягко, хоть и когти остры, неужто боль его слаба, хоть и раны глубоки? Но я не посмел выказать неуважения чужой воле, а визирь, заметив мое смущение, только улыбнулся. «Вижу, дитя певчее, ты не ведал еще обид и прощений также, как и смерти. Но позволь мне сказать тебе, что я не виню своего убийцы. Тот, кто убил меня, страдает от своего проклятья сам, потому что он есть великое зло, и таким он был рожден, и таким он погибнет. Нельзя винить того, кто жизни своей не хозяин, и хотел бы я сказать ему, что прощаю его за это, но уже не смогу. И то есть две мои горести, дитя певчее, и я рад, что ты их выслушал». Тогда я задумался – не понимал я, о чем говорит визирь до конца, но казалось, что сердце мое способно постичь эту тайну и вместить в себя больше того, что у меня было сейчас. И тогда я воскликнул: «Так если эти горести тяготят душу твою, визирь семицветных песков, позволь мне выплатить твои долги!» Удивился тогда визирь: «Что же ты получишь взамен за столь тяжелую работу, дитя певчее? Ведь нет в той работе радости – за мертвыми дела завершать, и благодарности ты сыскать сможешь лишь тогда, когда вернутся собирающие мимозу. Отчего ты по доброй воле свинца в пояс вшить хочешь?» «Ты мудр и добр, о великий визирь! – ответил я. – Но в одном ты ошибаешься. Не бескорыстно мое желание тебе помочь, хоть и корысти в моей цели не сыщешь – но ведет меня любопытство о господине, говорящем на всех языках мира, и о убийце, не способным со своей волей совладать. Дай мне благодарность твою и прощение твое, златотканный господин, а если я встречу тех, о ком ты говорил, в своих странствиях, непременно отдам им эти слова, потому как кроме слов ничего я с собой не ношу». Задумался тогда златотканный визирь – и я видел, как в слабых его глазах медленно таял свет угасающих масляных ламп. «Будь по-твоему, дитя птичье, – сказал он наконец. – Если готов ты и эти песни петь, то пусть будет твоя воля крепка. Подари змею пустынному моей крови, а хозяину всех страстей человеческих вознеси мою благодарность. А пока еще остались у меня минуты, развлеки меня теми словами, какие успел по дороге подобрать, потому что среди темноты и звезд боле всего буду я скучать по семицветным пескам своего дома и по вечным песням хамсинов, мешающих те цвета воедино». «Твой приказ у меня на лбу и на устах, визирь златотканный», – проговорил я и поклонился ему. И тогда слушал меня златотканный визирь все те часы, какие были ему отмерены. И когда кончил я свои песни, я понял, что дыхание его боле не тревожит барханов рыжего и черного на его боках, и боле не тлеет в масляной лампе огонь. А за окнами дворца из голубой и белой мозаики теплится свет шестого моего дня пути.