Пожелания и прощания

Все шестое утро и весь шестой день провел благословенный оазис в скорби и тишине. Стихла буря шарава, и тишина поглотила любимый дворец визиря вместе с ним – и я бессилен был перед ней, и ни одной моей песни не хватало теперь, чтобы сражаться с ней. Да и некому боле было просить меня биться в защиту от нее. Из уважения я остался с другими, и вместе со всеми подданными и всеми мятежными почтил память великого визиря. По древнему обычаю никто не проливал слез над белым полотном, и от того я не ощущал гнетущей неловкости, потому как глаза мои были сухи, и я вовсе не хотел плакать. Но не хотелось мне и петь. И когда наконец церемония кончилась, я и мои спутники приготовились прощаться. «Куда ты пойдешь теперь?» – спросил меня яблоневый страж. «Ваш добрый визирь вручил мне слова, предназначенные двум другим, – ответил я. – И я надеюсь встретить их в странствиях, чтобы отдать те слова и взамен получить новые песни. Один из них – его убийца, а другой – человек, говорящий на всех языках мира. Не знаете ли вы, добрые мои друзья, где мне найти их?» Мрачнее тучи сделался змеиный страж, и посмотрел на меня с лицом, в котором не прочел я ничего кроме тяжести. Заговорил он – и громкому его голосу тесно было в груди от беспокойства: «Оставь те слова при себе, дитя пустынной птицы. Не заслуживает тот, кто убил нашего доброго визиря, слов прощения, а боле того – заслуживает он только смерти, потому как убивает каждого, кто к нему приблизится. Он и тебя убьет, а уж тебе перед ним не выстоять и подавно, если наш добрый визирь пал от его ядовитых клыков. То проклятое создание моего рода, и прощать его не за что, если только за само существование». «Что же, хочешь сказать напрасно добрый наш визирь умер? – перебил его яблоневый страж. – Вот он-то уж поболе твоего знал, если птичьему сыну эти слова вручил, а не тебе и не мне. Значит больше нашего он знает, и больше нашего может!» Обернулся ко мне тогда яблоневый страж и заговорил снова: «Вот что, друг наш милый, если готов ты идти – так иди на восток, до самой Лестницы из Бирюзы. А как дойдешь – так проси там сказать о человеке, говорящем на всех языках, хоть боюсь я, что не встретить тебе его, если сам он того не захочет. А что до змея – так прав мой друг, не стоит его искать. Но если же жизнь твоя упала в цене перед песней или обещанием – встретишь его на юге, и пусть тебя берегут те боги, в которых ты веришь, потому что нет в нем ничего кроме жажды и ярости. Но никому не говори зачем ищешь второго, и никому не говори, на каком языке заговоришь с первым. Дорогу укажут тебе те, кого встретишь, и будь с ними ласков, потому что учил нас наш визирь, что добротой отплатить ты сможешь любому за помощь, как отплатил ты и нашему дворцу». «И когда дойдешь до Лестницы из Бирюзы, если попросит тебя спеть наш царь, так пой обо всем, но только не о том, что видел, – добавил тогда змеиный страж. – Потому что боле всего боится наш царь того, что за стенами его богатого дворца, хоть и стоило бы ему бояться того, что он хранит внутри». Поклонился я своим спутникам – велика была моя благодарность и за доброту их, и за помощь, и за мудрые слова. А боле того, за песню, какую я сложил, как только их увидел. «Пусть благословят вас боги, в которых вы верите, – сказал я тогда. – И тебя, страж яблони, и тебя, древний дракон. Я запомню ваши добрые слова, и надеюсь, что отныне сердца наши будут полниться лишь радостью, хоть и горестно мне покидать вас в эту минуту». «Не печалься о прощании, – сказал мне яблоневый страж. – Ведь от прощания с одними, найдешь радости в других. Мы сохраним твои песни, а ты иди дальше и однажды вернись к нам, чтобы принести новых. А пока наш дворец будет ждать тебя здесь, недвижим и нерушим». И тогда я распрощался со своими спутниками – и были наши прощания добрыми, пусть печаль не растаяла еще в наших сердцах, – а после снова вышел на дорогу. Пустыня приняла меня, как и в первый день пути, и от того мне стало легче на душе. Шаги мои ложились от лилового к алому, и от алого к охристому, и когда последний изумруд песчаника растаял в привычном золоте, я понял, что истаяла и моя печаль. Скорбь о добром визире никуда не ушла, но я обернулся туда, где на горизонте виднелись сады и стены оазиса – и пожелал ему мирных снов. А после поднял голову к темнеющему небу и сделал это снова прежде, чем тронуться в путь.