Нагота. Деви/Доран, PG-13

      В моем теле будто бы один за другим открывались потайные уголки, которые казались мне умершими. По сути, таковыми они и являлись, ведь все мирские чувства и потребности погибли вместе со мной. Тогда, на храмовой площади.       Забавно: они не воскресли вместе со мной, но возвращались сейчас, мгновенно пробуждаясь к жизни от его касаний… Значит ли это, что мои желания всегда были привязаны к Дорану? Вопрос, не требущий ответа.       Отрываясь от тягуче-страстного поцелуя, он поднял, почти подбросил меня на руки, словно ощутил эту перемену во мне, и я тут же обвила его, такого большого и сильного, ногами. Мне хотелось целовать его лицо, щеки, губы, шею; ворошить, пропуская меж пальцев, его мягкие, темные волосы; вдыхать его маскулинный аромат до полнейшего опьянения; и я ни в чем себе не отказывала.       А потом Доран, придя в себя первым, плавно опустил меня на пол, и я заметила, что мы оказались у самой кровати. Он медлил, но не из сомнения — его желание было осязаемым на физическом уровне. Вероятно, он предоставлял выбор мне, полагая, что это я, госпожа своего рода, могу передумать.        Мы стояли лицом к лицу, и в янтарно-карих глазах застыл немой вопрос.       — Знаешь, после того как… — я запнулась, приводя чувства в порядок. — После того… — Язык противился, не желая придавать мыслям, связанным с тем днем, словесную форму.        Доран нахмурился, и его чуть шершавая, грубоватая ладонь с невероятной нежностью коснулась моей щеки. Молчаливый жест поддержки, который помог продолжить.        — В общем, с тех пор я еще ни разу не раздевалась в присутствии посторонних… Даже при Айшвари.        Доран по-доброму усмехнулся, и я зачем-то сочла важным уточнить:       — Не пойми неправильно, я не раздевалась и до… Ну, перед мужчинами. Но речь не о том…       Чертовы слова болезненным комом застыли в горле. Я устало бросила голову на широкую грудь Дорана, прислонилась к ней лбом, и на эмоциях запричитала:       — Ах, как бы мне хотелось, чтобы ты увидел меня такой, какой я была раньше… До ранения…       Он коснулся моего подбородка, чуть приподнял его и посмотрел на меня так проникновенно, что внизу живота тут же завязался тугой узел.       — А мне – нет. Определенно. Хочу видеть тебя именно такой, какая есть сейчас.       Неожиданно у меня на глаза навернулись слезы. Я выдавила:       — Мой живот исполосован огромным, отвратительным шрамом…       Его сильные руки ласково сомкнулись на моей талии, а пухлые губы — на лбу. Он мягким голосом сказал:       — Безусловно, у маленькой госпожи Шарма о-о-очень яркая история, ярче всех моих вместе взятых, и всё же… — Доран усмехнулся и перешел на шепот. — Одного шрама, каким бы он ни был, недостаточно, чтобы меня напугать.       Вдруг он отстранился, и карие глаза сверкнули в приглушенном свете лампад. Большие изящные пальцы стали неторопливо расстегивать черный шервани. Сбросив его с плеч, Доран продемонстрировал свою, без сомнения, очень личную историю, и от увиденного у меня перехватило дыхание.       Ни один, ни два, ни три — целый парад шрамов разного размера, вида и характера украшали его мускулистый торс. Они наперебой рассказывали о себе, но не из жалости или стыдливости — о нет! — из одной лишь гордости и принятия.        — Ты прекрасен… — выдохнула я, благоговея, и подошла ближе. Рука непроизвольно потянулась к самому яркому рассказчику, исполосовавшему грудь Дорана по диагонали. — Откуда этот?..       Он едва заметно вздрогнул от касания моих прохладных пальцев.       — Первое столкновение с британцами. Пока дрался с двумя, со спины налетел третий и полоснул из-под низу. Тогда погибло почти всё старшее поколение дюжины.        — И мои родители.       Он осторожно кивнул, глядя на меня с теплотой:       — И твои родители.       Я провела рукой ниже, знакомясь с уникальной биографией любимого мужчины, заглушая этим свою беспочвенную внутреннюю тревогу перед близостью. Пальцы замерли на тонком шраме внизу живота. Доран чуть шелохнулся:       — Щекотно.       Я улыбнулась:       — А этот?       — Упал с грушевого дерева, разодрал живот веткой. Мне было девять. — Внезапно он поднял одну руку. — На этой я ломал три пальца, — и сразу другую, — а на этой всё пять. Мизинцем, кстати, до сих пор ничего не чувствую. А вот это, — он повернулся ко мне полубоком, демонстрируя страшный и, очевидно, глубокий шрам под ребрами, — оставил мне британский наемник, прибывший в Клифаграми по указке самого генерал-губернатора, чтобы свершить надо мной правосудие, которому не дала случиться Видия в Калькутте. — Доран хмыкнул самоуверенно. — Вторая их попытка тоже успехом не увенчалась.       Я окинула взглядом его красивое, умиротворенное лицо, затем еще раз — тело, и, чуть отстранившись, не сводя с него глаз, принялась стаскивать с себя сари. Он внимательно наблюдал за мной, но это не вызывало никакого дискомфорта. Доран оголил передо мной свое израненное тело, и я, вдохновленная, больше не боялась показать ему своё.        Когда я стянула с себя нижний топ, стало немного прохладно. Он смотрел на меня с восхищением и желанием, но я знала, чувствовала: это не только из-за наготы. Доран с минуту изучал мой изувеченный живот, затем подошел и медленно опустился передо мной на колени. Большие, горячие ладони обхватили мои ягодицы, а губы принялись покрывать каждый миллиметр шрама влажными, неторопливыми поцелуями. Что-то лопнуло во мне — то была натянутая струна внутреннего страха отторжения, — и тогда стало очень легко и спокойно.        Доран поднял голову вверх, и я почти утонула в его любви, когда произнес хрипло:       — Моя запредельно красивая… Храбрая… Готов стоять перед тобой на коленях вечность.