3.

Пути Господни неисповедимы, но в случае Небытия все идет по четко задуманному сценарию. Черные дыры не перемалывают кости в труху, не поглощают хаотично, но им не важно, кто перед ними — человек ли, или бог — и, честно говоря, черные дыры сами не виноваты в том, что имеют в себе гравитацию намного сильнее, чем на любой другой планете. Робин закрывает глаза, вслушиваясь в размеренную мелодию скрипки — в ее извечной золотой клетке новое развлечение. Пути Господни неисповедимы, но страж реки протянет руку, и исчезнет все: и черная дыра проглотит мнимую Гармонию и разрушительную Радость, черная дыра поглотит Память и растопчет Красоту, уничтожит Изобилие и в осколки превратит крепость Сохранения, и ничего не останется, когда столкнутся друг с другом Млечный Путь и Андромеда. Робин не нужно все это, но в желании ненужности прослеживается смерть бытия — потому что XI ничего не нужно тоже. Небытие — это ничто, небытие — это отсутствие каких-либо чувств: ты принимаешь бренность и позволяешь себе утонуть в бесконечной реке, пока с илистого дна к тебе тянутся руки утопленников — тысячи, тысячи рук как во время самого лучшего концерта. Робин помнит, как собрала впервые целый стадион, и все рукоплескали ей, зажигали огоньки и фонарики в честь нее, и все тянули к ней руки в подобии мольбы — лишь бы она коснулась их. Робин кажется, что она тонет, и руки сжимаются на вывернутых локтях, цепляют кромку платья, оголенные фаланги висящими кусочками плоти путаются у нее в волосах — но Робин все равно. Страж реки протягивает ей руку — и Робин впервые делает вдох. Говорят, удел Самоуничтожителя — неизвестность, вяжущая рот скорбью и горьковатой печалью, и Робин думает, что рано или поздно и от Ахерон ничего не останется. Она как черная дыра, но центр притяжения — она сама; сама себя выворачивает наизнанку и ломает кости, превращает в кровавое месиво каждый участок плоти, смешивая с воспоминаниями. Получается противная, липкая каша с корочкой из запекшейся крови — вместо крем-брюле. Робин думает, что от Ахерон рано или поздно ничего не останется, ведь Самоуничтожитель превращает в труху все живое — и отпускает кораблик из собственных чувств плыть по гнетущей одноименной реке. — У вас глаза — как танзаниты. Ахерон улыбается ей немного неловко — Робин думается, что ее улыбка сделана из трещинок фарфора и рассекающих космос вспышек звезд. Ахерон тонет в Небытие, пока она, Робин, пытается выплыть на поверхность из омута чужих ожиданий и надежд. Наверное, только благодаря Ахерон она вспоминает, что все еще может изменить что-то, что касается ее непосредственно. Ведь мир она уже давно меняет. — А у вас улыбка — как оружие. Робин посмеивается мягко, пока бокалы заходятся мягким звоном — ведь это только во сне, и только в грезе, потому что Самоуничтожитель никогда не будет желанным гостем на планете празднеств. Пока остальные трепещут перед черной дырой и заходятся в мольбе о спасении, Робин ее принимает — и позволяет слизать плоть с собственных костей; позволяет обратить их в труху; позволяет сделать из себя ничто. Ведь пустота, на самом деле — это и есть вечно голодная черная дыра; ведь Небытие — это пустота тоже; ведь Робин, на самом деле, принимает пустоту Ахерон, в которой тонет — и становится одной из тысячи утопленников на илистом дне. Впрочем — Робин не страшно. Робин никогда не было страшно.