Василий Иванович Шершнев

И вот здесь, в сырой камере вживую расхаживало тело, носящее в себе мысли тел других, великих. Василий Иванович Шершнев, приговорённый быть доктором философских наук с малого детства, ныне же почётно лишался этой должности, собираясь придать своё тело земле, как-то делали до него великие, воистину великаны. Он, рассудив, что пол в камере внимания не стоит, стал расхаживать по нему, отбивая кончиком каблуков каждый шаг, заправив руки за спину. — Да-м, определённо смерть есть нечто большее, чем просто смерть.- рассуждал он вслух, мысленно водрузив себя на малую сцену, собрав вокруг своих учеников, представляя их пытливые взгляды. Поначалу уповался одною лишь мыслью, что он, подобно Сократу, смог разделить участь невинно казнённого. Он и сам Сократ! Он, поглаживая свои белые руки, всё измерял сказанное, воображая вместо сырых стен привычную аудиторию и висящий сбоку цилиндр. — Смерть есть… Гм. Да, дабы полноправно разделить участь великих мученников, дабы я стал вхож в их число, мне стоит уделить этому нюансу время, разумеется…- он для себя решил, что проведёт свою последнюю лекцию в раздумьях о смерти и только о ней. Для начала ему следовало рассудить что же есть смерть, дабы о ней, конечно же, поразмыслить. Но только стоило ему открыть рот, произнося слово, как на него наслаивались другое, сбивая, перенимая на себя всё внимание: то он метался от шара земного к забытой табакерке, то каблуки его недостаточно начищены, а студент Фёдоров в очередной раз по легкомыслию и безнравственности своим не стал заучивать лекции. Стоило ему взглянуть на свои бледные руки, красные из-за почёсывания о них ногтями, он тут же вспоминал такую же привычку у Наполеона, мысленно улыбнувшись. Наполеон …нет! — Что́ есть смерть?.. — он, мысленно вооружившись трудами людей великих, прекрасно их осознавая, никак не мог найти в них одно простое «смерть». Мелькало, что смерть есть всему начало и конец, кто-то считал, что смерть иллюзорна и недействительна, а кто-то уповал на бессмертие духа. Смерти не было понятия, скудный, ограниченный человеческий язык не мог его подобрать. Василий Иванович был романтиком и больше всего любил мысль за возможность её обдумать, нежели что-либо объяснить. Шершнев, в нервном раздражении цокнув каблуком, резко обернулся и стал, прищурившись, пристыживать Фёдорова, восклицательно устремив указательный палец ввысь. — Ан-нет, голубчик, нет! К чему мне, стало быть, звание доктора философских наук? «Ite, experientia facta est!» — заключил он, поправляя галстук, что был не на месте, но жест был до того привычен, как цилиндр в его кабинете, что он того и не заметил. Нахмурившись, он стал парировать Фёдорову в его цвета жжёного сахара костюме, сжав бледную ручку. После глупых, как всегда, ответов, тот помрачнел, остановившись. К чему ему было звание «доктора» философских наук? — Философия, как наука, давно и неизлечимо больна! — решил он для себя и покойно сел, отбросив мысли, решив, что стерпит всё стоически…однако Верочку свою он целовал не один раз, а целых два…не стоик он. — Философия то больна? Какие же у неё симптомы?! — возражал Фёдоров, с обиженным недопониманием устремив чёрные глаза на учителя. Как мог человек, никогда не живший, знать, что́ есть смерть? Но тут же тело подпрыгнуло и стало размышлять о другом, к примеру поведении Сократа в последние его часы… Его мысли, обрывчато хватаясь за накопленное годами богатство великих людей, были сумбурны и непонятны; каждый обрывался разочарованным стоном и утверждением, что Фёдоров вновь не прав, что не заучил лекцию и пора бы ему исправить свою картавость. А Верочка его, наверное, сейчас обливается слезами, зайдя за цилиндром в аудиторию… Смерть придёт через час и расскажет о себе. В это же время собственных мыслей у него не было: голова то гудела наперебой страстными речами, лекциями, столкновением мировоззрений, то становилась совершенно пустой. Пора. Шершнев на ватных ногах вышел из импровизированного кабинета, вслух попрощавшись с учениками, заверяя, что он обязательно проверит выученное и на следующую лекцию явится в прекрасном настроении и таки почитает им… Гёте… Идя по узким мрачным коридорам он невольно улыбался, вспоминая свою жизнь…эти стены и его первый день в школе, то, как он ревностно отстаивал идеи марксистов, а после посещал храмы. Вспомнил он, как задержавшись допоздна, решил позволить себе маленькую вольность и прибить к стене маленькую белую вешалочку, на которую повесил свой цилиндр. Помнил он и Верочку с её синими глазами и наспех надетым беретом, которую встретил в шахматном клубе: она уверяла, что он совершенно необучаем и что в шахматах стоит думать своим умом, а выучить все комбинации его мозг не в состоянии. Василий Иванович, выходя, щурился от света, улыбаясь. Глупая, глупая его Верочка. Он, широко расправив плечи, точно вновь был на своём триумфальном выступлении пару лет назад, окинул глубокомысленным взглядом непонятливых, маленьких палачей. Но стоило ему увидеть виселицу, ту простую, безыскусную, потемневшую от времени верёвку, как кровь отхлынула от лица его и он весь стал белым, как руки его. Он невидящим взором пытался сосредоточиться, когда петля обвивала шею, силился вообразить чем же он запомнился миру: детей у него не было, но ими он считал своих студентов, что шептались о его старомодном красном галстуке, не подозревая, что он попросил его у Верочки на день рождения, ведь именно такой он однажды завидел на одном из любимых великих лиц, чьи портреты украшали всё, даже их с Верочкой спальню. — Говорите последние слова, прощайтесь, но только быстро. — равнодушно и грубо отчеканил мужчина в чёрном. Василий Иванович Шершнев, оглядев пустую площадь, горько заплакал, покусывая свои потрескавшиеся губы. Никак не шло ему, что вот она — смерть. Не мог он понять, что она есть, какая она сейчас и какая предстоит ему. Но вдруг его глаза, найдя среди этой пустоты выглядывающие глазки его Верочки и Фёдорова, вспыхнули болезненно и умилённо, а рот оголил беленькие зубы, щекоча раньше времени поседевшими усами нос. — А смысл жизни в том, голубчики мои, — он выжидаюче словил покрасневшие глаза Верочки, что сжимала его белый цилиндр — в том, что искать смысл в этой жизни — его толкнули, а под ногами плачевно заскрипели половицы. Он впервые заплакал от счастья — Бессмысленно. И всё замерло, померкло, тело, несущее в себе мысли других великих людей, само стало великим. И ничто не омрачало, словно боясь осквернить, этот момент: ни дуновение ветра, даже птица, пролетая мимо, казалось, молчаливо, виновато радовалась — ничто не могло испортить чудесное мгновение, когда голова отделилась от мыслей и просто безвольно повисла, изуродовано глядя в пол серыми, выпученными глазами под звучные рыдания его Верочки и красный галстук, что Фёдоров, сжимая, точно он задыхался, повязал на себя.