Анечка

Была у Василия Ивановича выдающаяся ученица — Анечка Бельчук. Никто не мог эмоциональнее и вдумчивее проникнуть в текст кроме чёрноглазой Анечки и впавшего в немилость Фёдорова. Завидев белеющий цилиндр Василия Ивановича, она тут же приобрела его для своего молодого человека уважительных лет, быть может старше самого Шершнева, ей то не было интересным. Известие о погибели профессора отразилось неосознанно в душе её, точно вовсе её не касалось. Дурно становилось ей, как только могла она представить бледнеющее, быть может синеющее красивое лицо его. Не знала она как умирают люди при повешении и не желала знать и потому смерть виднелась ей чем-то отдалённым, написанным в книге и от того неживым, выдуманным. Читала она о ней столько, сколько требовалось программой, размышляла так, как стоило, впоследствии помня факт размышления, но не его суть. Совестливо и мерзко становилось от себя, видя, как воют от боли коллеги Василия Ивановича, припадая к его рабочему столу, и даже сам Фёдоров, этот картавый, мучивший профессора Фёдоров в его красном галстуке не мог удержать вечно нахмуренных бровей в покойном положении, всё сжимая эту красную ткань, повязанную на горло. Поглощая очередную книгу, Анечка, заметив предпосылки к казни алхимика, ревностно вчитывалась в каждую строчку, помечая их карандашом. Хотелось ей пережить это, узнать, как стоит то переживать, что следует чувствовать. И вот тело, исказившись в лице, повисло, а все вокруг так же плачевно выли, как коллеги Василия Ивановича. — Милый, милый наш! Ро-д-нооой.! — и в эти строки впился её разум, пытаясь надрывно произнести их про себя, всё время повторяя горькое «родной». Представила она своего человека на месте этого «родного» и ничего в душе не мелькнуло; заменила собой и стало совершенно пусто. Лицо её кривилось гримасой, чёрные брови сходились вместе, волнуя не по годам обильные морщины на переносице. Ничего не чувствовала в тот момент Бельчук кроме как удушающего ощущения стыда да собственной ничтожности и жалости к себе. Никак не могла выдавать она нужные, правильные слёзы не смотря на скорбь по учителю и её с ним близость. Вместе ходили они в театр и она, заранее зная что стоит сделать, восторженно пищала, глядя в обрадованные ясные серые глаза. Отказавшись от встречи со своим мавзолеевским носителем сердца, она пробралась в маленький кабинет с бежевыми, истлевшими стенами. Ссутулилась белая вешалочка, не ощущая на себе привычного цилиндра. Она невольно улыбнулась, закрыв глаза, представляя, как с жаром утверждала, что кто-то там в очередной раз описывал свои тоску и уныние, а Шершнев, умилённо глядя в её чёрные, вечно зеркальные глаза, улыбался. — Правильно, милая, соверрр-шенно так! — заключал он торжественно, намеренно всиляя вражду меж ней и Фёдоровым, что багровел, видя как Анечка, говоря об отчаянии, пытается то изобразить на лице, скрывая спокойное выражение. Лицо её таким по виду не оставалось никогда; сложно было уловить момент как она молчит или же не тревожит лоб излишне эмоциональной миной. Ничего не привнёс ей тот поход кроме как всепоглощающего чувства стыда и потерянности, точно зеркалу стало нечего отражать и смотрело оно в пустоту. С жадной завистью щурилась она на одногрупниц, что буквально припадали губами к старому пиджаку, оставленным профессором. Вернувшись к человеку, носящему её сердце, она, увидев на нём белый цилиндр, так же непонимающе взглянула на него. Во время ночной прогулки под руку смотрела в пол, сменяя привычный поток слов молчанием. Когда его красивые синие глаза с обожанием смотрели на неё, чувствовала она, как щёки непонятно краснеют; ноги от чего-то подкашивались, а сердце начинало болезненно ударяться о рёбра; губы невольно кривились в улыбку и лишь чёрные, зеркальные глаза стыдливо прятались в складках его тёмного, сшитого на заказ пальто. Тело реагировало, а мысли пытались его догнать. Не понимала она почему дрожит, чувствуя по ночам его руки, сжимающие её плечи. Но пыталась. Разум силился ей внушить, что то́ есть любовь и так зачастую бывает в книгах, но и в книгах не могла она то пережить, словно смотрела на всё со стороны и жизнь её казалось тоже кем-то неверно написанной книгой, а далее последует другая, третья… Назначил он свидание — она радовалась и почти что с готовностью принаряжалась, надевая его любимый синий бант, отменит — с такой же спокойной радостью отмечала про себя, что собирался дождь. Однажды у Анечки случилось всеми видимое горе — умерла её давняя подруга по письмам. Она, прижимая их к груди, всё повторяла у себя в голове, что нет её, нет, больше не будет, это всё, что осталось от, быть может, великого человека…а если не великого, то и пущай — от человека, то главное! Но слёзы не шли. Сердце вновь ударялось о рёбра, руки дрожали, а лицо, искривляясь, пыталось выплакать хоть что-то, да не могло. Жалость к себе поглотила её, как и досада. Принимала она сочувствующие, скорбные взгляды, телом ощущая, что стоит на них отвечать. Любая новость была принята ею с непонятливой, выжидаючей реакцией, точно проверяла она как стоит себя вести. В очередной её визит в «усопший кабинет», что по общему мнению должен был пустовать, встретила она ссутулившееся тело Фёдорова, что, сидя на кресле профессора в его красном галстуке и белом цилиндре, закинул одну ногу на другую. Он, подперев сжатой рукой подбородок, хмуро глядел куда-то вглубь, внутрь, носок его цвета жжённого сахара туфлей отчеканивал неровную, некрасивую мелодию. — Здравствуй, Митрий. — с неожиданной, неподобающей радостью заявила она, шагнув в кабинет. Фёдоров, ненавидевший своё имя, гневно зыркнул на неё чёрными, мутными глазами, сжимая челюсти, от чего его густые усы слегка приподнялись. — Радостно тебе, да? Зачем пришла? Ничего он тебе больше не скажет! — от чего-то вскочив, давясь ядом, процедил тот, приподнявшись на кончиках каблуков, собираясь развернуться к ней спиной. — Нет, что ты, я. — она, невольно потянувшись рукой к его широкой спине, насилу одетой в клетчатый костюм под цвет туфлей, изобразила жалкое выражение сочувствия. — Руки, руки! Поди прочь отсюда! — он побагровел, выделяя скопившуюся влагу на глазах; от чего-то била его крупная дрожь, точно его окатило холодной водой. И она ушла. И ничего не переменилось в душе её. Недовольно бредя домой, она, завидев того, кто носил её сердце с цветком в горшке, улыбнулась, позабыв о стыде, в то время как тело её пыталось дрожать, а сердце ударяться о рёбра, на лице выползла кривая улыбка…