Il nome della ninfea —

Этот приятель добился того, чтобы его обожали, но не любили. Он позволял другим восхищаться собой, но не любить.       Дамы и господа, позвольте представить вам посредственного правителя, сомнительного гуманиста. Человека, у которого никогда не было друзей. Аплодисменты!

            «Ты, видимо, всем проигрываешь в молчанку». Кузко недовольно прикрывает утомленную зевоту веером растопыренных пальцев — когда лгут, то заранее скучно. Пора было с этим заканчивать — чем раньше, тем лучше. С каждым звеном в нереальной цепочке событий речь все больше смахивает на бред буйнопомешанного. — А я знаю, что будет дальше, — заметно оживляется Чель по левую сторону от трона, когда непробиваемыми небылицами императору начинает действовать на нервы пойманный за руку завравшийся префект. Он поднимает на Чель глаза; встречается предвкушающим развязку взглядом исподлобья. — Тут к гадалке не ходи, лапка. Выдадим его на растерзание жаждущей правосудия толпе, пусть потешится. Жертвоприношения же запрещены, так что на фантазию крестьяне не поскупятся. И смысл нам вмешиваться? Раз. — А лучше безутешному папочке-вождю, который отчаялся найти единственного сына, тайком сосланного на дальнюю границу. Это будет больнее, чем кажется. И кончится не сразу. Два. — Как много вариантов. Какой же выбрать? Пожалуй, давненько мы не устраивали показательную казнь. Не тушуйся. Обещаю, тебя увидят со всех концов площади. Три. — О господин, пощади. Будь милостив! — взмаливается нерадивый чиновник и нещадно разбивает колени, падая принцу в ноги, на что тот привычно реагирует равнодушием и… смущением, играющим персиковым цветом на щеках? Кузко отбрыкивается за считанные секунды до того, как смертник прикоснулся бы к ним недостойным ртом, и, топнув в предупреждении, от подобной наглости капризно морщится, словно увидел единичную складку на тунике или мерзкого раздавленного жука на дороге. И не существует действеннее способа разговорить аристократов, оказавшихся в опале, как угроза прилюдной расправы, покрывшей бы несмываемым позором весь род. — Как ни крути, будущее тебе не улыбается. Если только ты не хочешь нам помочь в одном непыльном дельце... Солнце — божество — по сути не может быть милосердно. Ночи же скрывают заговоры и завистливый лунный блеск ножа, лезвием которого в качестве ножен мерят его горло, а остриём — (не)честолюбивое сердце. Люди верят в символы, и это его защита свидетелей по той простой причине, что с такой ультимативной, приказывающей манерой невыносимо и не сладить даже самой терпеливой деве солнца.

~

Есть причина, по которой юный император тянет с женитьбой до последнего. В отличие от раболепских служителей короны, боящихся иной раз и слово поперек вставить и не заслуживающих благосклонности ни в этой жизни, ни в следующей, Чель была другой — сильной, своевольной и верткой. Интересной. И так же вела игру на выбывание. Фаворитка, выбившаяся из мошенниц и воровок, чья красота приглянулась императору, не могла себе позволить в одночасье потерять всё. Когда Чель впервые предстала перед Его Величеством, шея уже начинала ныть от фантомного лезвия топора. Она, кажется, уже разбила безумно дорогой расписной кувшин по дороге, когда пыталась выпутаться, а знать до слез и мерзких ужимок сентиментально относится к таким вещам. Но произошло то, что, сильно осмелев или набравшись, не мог вымолвить полушепотом на улице даже местный полоумный еретик, привычно предсказывающий конец света. Государством, с взращенным долгими годами бесправного попустительства культом личности, управляет богоизбранный мальчишка, который, по слухам, падок на лесть настолько, что живет ею. В сказки верят лишь наивные глупцы, которым страшно изменить что-то самим. Чель встречала богов, приплывших С-Той-Стороны, и в них не было ни крупицы божественного — всего лишь оттиски на священных, заросших лианами камнях и предания в жреческой книге. Но тогда встретила юношу, сияющего ярче всего крикливого золота вокруг себя. — О, император, я лично пришла выказать свое почтение, — Чель говорит, а отметины от пеньковой веревки, минутой назад надежно оплетающей запястья, противно щипят. — Но стража меня задержала на пути к тебе. — Разумеется. А задержали тебя за то, что ты была слишком очаровашкой этой ночью. И за кражу, куда же без этого. Но кто из нас идеален? — пауза существует лишь для того, чтобы в мыслях расчетливо дополнить «кроме меня, конечно». Голос его поломался едва ощутимо для того, чтобы во всеуслышание называться мужчиной, по-прежнему выдавая непосредственность и обезоруживающую ребяческую прелесть. — Бабушке бы не понравилось, что ты разбила её любимую вазу. И все же. Он грациозно ловко спускается с возведенного пьедестала, подходя, в бесшумных сандалиях стремительно сокращая расстояние, что от каждого движения навесу разбалтываются идеальные, без следа прожилок, бирюзовые сережки, и Чель в замешательстве от того, почему сама чувствует себя так уверенно. Или это все красный цвет, на фоне которого все выглядит привлекательнее обычного. — Ну и выражение. Что, решила, я это всерьез? — мальчишка от души звонко рассмеялся ей в лицо, и это звучало наподобие: давай играть вместе в галереях этого некончающегося дворца; давай потеряемся; давай вовек не найдемся. Чель совершает несколько шажков навстречу, модельно умело тряхнув полуобнаженными бедрами, — неизменно, самой сильной стороной — показывая себя во всей красе. — А теперь, когда выяснилось, что это всего лишь рухлядь… наверняка на тот постамент можно поставить что-нибудь поживописнее, — подыгрывать и дурить просто, покуда есть зритель, мечтающий обмануться. — Но как быть чужачке в незнакомом городе? Я всего лишь заблудилась, ведь дворец неописуемо огромен, — а потом, цепляясь за изучающий взгляд юнца, продолжает уже серьезно и чуть менее слышно: — Но это твой город и твой дворец. Император останавливается; Чель с озабоченным видом отряхивает невидимую пыль с плеч на величественной алой мантии, расшитой золотой аристократической ломаной полосой, а потом медленно скользит вниз по угловатым рукам, и Кузко до поры не прерывает, мимоходом заостряя внимание на раскрасневшихся следах от пут. — Продолжай щебетать дальше, и дело примет совсем другой оборот, — рефлекторным порывом подается вперед, чтобы выделенные шепотом слова упали незваной гостье на слух. Чель довольно хмыкает и касается лица, приближаясь для неизбежного: voila, ей осталось лишь скользнуть языком-змейкой в августейший рот и выбить все оставшиеся сомнения. Именно в таком виде их находит запыхавшийся камергер — они обращают на него внимание практически одновременно. «…поведай, какое ей, птице высокого полета, знающей императора, дело до золота, которое у нас валяется везде, где не приколочено? Стоп. Что я слышу. Ты же не хочешь поспорить со мной? Ладно, так уж и быть, обойдемся сегодня без отрубания голов. Лучше передай безделушку. И скажи Ноши не бросать вещи, где попало».             Подыгрывать и дурить просто, покуда есть зритель, мечтающий обмануться. Судя по всему, они одного поля ягоды; хитроумно подставляют других в своих целях, чей список всё не исчерпывается и ограничивается исключительно широтой воображения. Держи в уме, ведь не так важно, что люди именно говорят, сколько — для чего. Оба вызубрили прописную истину: правил не существует, победитель в конце снимает сливки. Вопрос только, как этим знанием распорядиться. — А теперь про тайну за семью печатями. Так как тебя зовут? — И зачем мне после такого благородного поступка что-то скрывать? — это был шанс в очередной раз пустить в ход свою привлекательность, и будь она проклята, если его упустит. — Чель, Ваше Ве... — Чель... фантастически звучит, — за весь разговор он странно прерывает её первый и единственный раз, а следом снова повторяет имя, как если бы пробовал на вкус. — Чель, раз у тебя вдруг на сегодня… соскочила развлекательная программа с обворовыванием моих подданых, то… как насчет остаться на ночь? (Останься-потому-что-я-скоро-умру-со-скуки-в-окружении-мегакосмических-зануд-в-совете-министров.) — Но мне не нужны отдельные покои. Кузко, приподнимая брови, с каким-то подавленным подростковым смешком и пораженным изумлением уставляется на неё — «это то, о чем я думаю?» — и смеется уже Чель, созвучно хрустальной люстре, разбивающейся о каменный пол в свободном падении, когда льнет, за вытянутое лицо прижимает к себе для долгого поцелуя, стирая вспышки многочисленных отдаляющихся мыслей. Кузко наконец обнимает её, растворяясь в моменте — пахнет она незнакомыми цветами и чужим небом до того маняще ново, что не оторваться, словно для полного счастья посреди всей убийственно-драгоценной, убийственно-привычной роскоши одного этого Кузко и не доставало. Император в тот же день приказал быть с ним, согревать до его прихода постель с бельем из ласкающего кожу нежного волнистого квомпи и охранять чуткий сон, а после первой ночи ни дать ни взять влюбился, как если бы в разгар дня диск луны закрыл палящее белое светило, чей свет инкам всего дороже. «К собственности юного господина даже пальцем прикасаться не смейте». Император жутко привередливый что в еде, что в девицах, и по нраву ему как на подбор писаные красавицы без изъянов; на беду сводников затмить чужеземку не удается. Ведь это её Кузко обнимает на неразорванном выдохе, забывая об остальном мире и не замечая хода времени, когда другим давно бы повелел сгинуть с глаз долой. Любимый солнцем, плескающийся во всенародном слепом почитании. Персонифицированное божество во плоти на плодороднейшей из земель — чувство прирожденного превосходства и непрекращающегося триумфа затмевает всё остальное. И Чель — разделяющая этот нечеловеческий, сводящий с ума ореол. Что приятнее: скандирование своего имени в гуле толпы или мягкость подушек на троне, забитых отборнейшей шерстью лам — Кузко ответит первое пришедшее на ум, но Чель и так знает, что ненамного, но перевешивает все-таки второе. Бывшей нищенке с периферии далекого вождества дозволено то, за что укоротят на голову канцлера. Золото, божественное сияние солнца, пронзающего землю, повсюду, как и на родине, в сокрытом поросшими джунглями святилище, где для Чель роскошь была недосягаема. Чель без ума от золота; хорошо, что у Кузко его в избытке. Теперь она может нацепить на себя все отлитые побрякушки с рубиновыми инкрустациями разом, и ровным счетом ничего не изменится, как и она не изменит длинным хлопковым юбкам с вырезами по бокам, что обрамляют ноги подобно лепесткам водяной лилии. Чель по духу легкость, не стесняющая движения. Хлопок, через который практично дышит кожа, и юный император, разнообразно желающий её для себя и с полным доверием следующий заданному ритму, — несомненно, легкие. Он первенец, единственный и неповторимый наследник династии — эгоизм и честолюбие прописаны по умолчанию и выжжены на подкорке, ведь когда поголовное большинство думают лишь о тебе, трудно думать всерьез о ком-либо еще. Чель вся эта шумиха и грандиозность не мешает; она тоже всю жизнь жила за чужой счет. Заботу начинаешь ценить тогда, когда на тебя резко всем становится наплевать. На Чель, например, наплевать было всем задолго до её рождения, но здесь она хочет задержаться как можно дольше — снять все сливки прежде, чем лавочка прикроется. С её-то хваткой. А в час пополудни снова бесконечно длинные её волосы, сохранившие цвет тысяч ночей, разлетелись по монаршьей подушке, и рука Кузко заброшена на плечо. — Господин, сосед ворует моих лам! — Аж завидно, как ты умеешь заводить друзей. — Но рассуди нас, достопочтимый император. — Дома изнасиловать, а лам, как камень преткновения, сжечь. Надеюсь, ничего не напутал. Следующий! «Это никак не может обойтись без меня?» — не сосчитать, сколько раз за прием у Кузко, что хитрее сотни арабских визирей, закатывались глаза. И поэтому при дворе особенно ценится язык иносказаний и контрастов — на нем молвит император; эзоповым языком, способным маскировать изысканные, подчас непонятые, оскорбления. В особенности, когда на прием заявляются крестьянские бездельники, которым нечем заняться, кроме как докладывать друг на друга. Лень не всегда плохо, следите за руками. Итак, они слышат что-то подобное и, приняв на веру, радуются, когда император не вмешивается, а потом и разбираются сами со всеми делами — наилучшим образом, чем если бы кого-то посадили в городскую темницу. Влияние придает тебе умный вид и статус, все равно что ультрамодные очки. Но это вовсе не значит, что без него ты ничего не стоишь. Императору по статусу положено думать наперед и действовать на опережение; быть умнее при навязывании своей воли. Окатить, как студёной водой, неочевидной замалчиваемой правдой, когда её меньше всего ожидают, о которой и наедине с собой не могут помыслить. Подметить то, что никто не видит; искать смыслы там, где никто не решится, и идти вперед. Это настоящая свобода, это и власть. Кузко вообще шло в лицо вешать ярлыки на людей, виртуозно маневрируя фактами на руках и ставя точку, так уязвлять людей и ставить их на место. На памяти Чель ни у кого не было настолько интуитивно развитого чутья на человеческие слабости — и столько власти, чтобы открыто, от своего имени чью-то жизнь без труда разрушить. Однако так нечасто бывает — спасает то, что в его системе ценностей не это главное. Среди прорвы неограниченных возможностей... что желанно более всего, помимо сиесты в жаркий денёк на заре тирании? Ты зарабатываешь репутацию, а репутация потом работает на тебя. Как давно он отошел от нерушимой догмы, что мир, подобно земле, вращающейся вокруг огромного огненного шара, создан, чтобы его — и лишь его — развлекать? И как далеко. — Повелитель! Земля на нашем плодородном краю истощена! — Так засейте новую. Что ж вы за люди такие? — Но у нас нет еды. Урожай в этом году страшно скуден. А главное… Он по-прежнему до конца не может поверить, что чужая жизнь чего-либо стоит. Никак не избавиться от назойливого, липкого ощущения, что его разыгрывают. Ведь что хорошо для правителя — то хорошо и для страны. Здоровяк, к которому он тянется, как к отцу, или беглянка, которой нужна была помощь, — чуть ли не важнейшие люди государства. В конце концов, кому, как не императору, отравленному в прошлом, знать недетскую горечь от последствий сомнительных решений. Сколько же он сделал ошибок, и сколько их еще суждено сделать. Будучи подчеркнуто идеальным, при возможности император великодушно смеется над недостатками вельмож при дворе в звонкий голос высокомерной сияющей юности — но по-настоящему не со зла. И доверенные приближенные не несут обиду, поскольку признают за своим господином безоговорочное право: колкость глаз не колет, этими устами глаголет истина. «У тебя обаяние окаменелости с археологических раскопок, Изма. Какие иностранные дела? Скорее инострашные. Ты уже министр образования. Кроме того… я же не могу лишить детишек возможности понаблюдать живого тирекса». «Этого монстра из шкафа впервые вижу. Кто-нибудь, скажите ему, что розовый вышел из моды». «А с тобой-то что, вавилонская башня на выгуле? Зацепишь что-то — лишу жалованья». У всех свои причуды. Юному господину нравится неожиданно выкинуть какую-нибудь безобидную шалость в разгар прений, где все серьезные и напряженные настолько, что это перестает быть хоть сколько-то забавным, а изрядно начинает надоедать — в зале собраний с золотой отделкой, куда обязательно подадут изысканно отсервированные яства. И министр посредине ответственной речи с поставленной дикцией провозглашает, будто на примере доказывая, что чиновники, читая с листа, даже не пытаются обдумывать значение ни единого сказанного слова: «Я обожаю танцевать канкан в платье с рюшами и чепчике с оборочками перед зеркалом. Розовый мой любимый-прелюбимый цвет. А в том, что я несу перед вами, не смыслю ни на йоту, ведь мое настоящее призвание — петь тенором и играть в кукольный домик. Это правда. Спросите маму». — Проще сладить с ламами, чем с этой неотесанной братией. Ламы хотя бы понимают человеческую речь. Он снисходительно качает головой, держа в уме, что выше головы обычным смертным и не светит прыгнуть. "Не подходи близко, если не нравишься мне". "Не подходи близко, если не нравишься". "Не подходи близко, если не". "Не подходи близко, если". "Не подходи близко". Император на дух не выносит чужого касания; ни к своему невероятно богатому токапу, ни уж тем более к коже — смуглой и чуть ли не по-девичьи смущающе нежной. Компенсируя недостаток видимой физической силы и основательность, он окружает себя двухметровыми костоломами из личной гвардии. Как чужестранке из очень дальних земель удалось с наскоку оказаться у него на ложе и вскружить голову, остается загадкой. От людских глаз сокрыто, как в императорских покоях после корчащагося в судорогах дня на юного господина, сидящего в кресле из светлой и гладкой слоновой кости, залезает Чель. Он млеет в теплом янтарном свете полночный свечей, и на полуоткрытых веках едва подрагивают ресницы. Заранее догадываясь, кто перед ним, Кузко неохотно размыкает эбонитово-черные глаза; от возникшего напряжения упирается холеными пальцами в подлокотники по мере того, как крепкие полные бедра касаются его вытянутых ног. — Мое тело — моя рама, — под его странные слова и сиюминутную хватку она опускается вниз, распахивая одеяние и запуская руку под дорогую лоснящуюся ткань. Пальцы у Чель предательски быстрее любой охотничьей стрелы, быстрее самой мысли: не пропускают ни одну мышцу. Тебе их и вовсе не почувствовать, если это не по плану, а император… император чувствует всё. — Значит, я — твой любимый витраж, — массивная пектораль снимается через голову, и продраться сквозь слои величественных одеяний и регалий на поверку ничто иное, как полноценный ритуал. Ежевично-черные волосы Чель через плечо стеною ниспадают вниз, щекочущими кончиками касаясь его обнаженной кожи, когда она наклоняется для тягучего глубокого поцелуя и во рту посекундно дозревает горьковато-пряный привкус трапезного вина. И что-то неописуемо волшебное содержится в том, чтобы соблазнять человека, у которого есть всё. Она полу-кокетливо продолжает, облизнув мягкие юношеские губы и заметно отдалившись: — Того и гляди, стекло запотеет: кое-кого сильно развезло. — Брось. Так гораздо интереснее, — что ж, она всегда была той, что заставляла его неровно дышать, а после невозмутимо, будто ничего не произошло, просыпаться после ночи оргий — во сне и наяву. Почему что-то должно перемениться сейчас? С каждым последующим её поцелуем Кузко словно много раз отравляют мгновенным ядом страшной силы; снова и снова он выпадает из реальности. Лишь когда Чель в приглушенном полумраке тянется к сияющей короне, чтобы ту для удобства снять, Кузко, мгновенно отрезвленный, берет её за изгибающееся запястье и сразу же поднимается на лопатках. Ситуация всегда подсказывала, когда нужно изобразить мнимую покорность, принимать позу, как одежда принимает образ её носящего, а когда действовать решительно и ловить удачу за хвост, не упустить шанса; именно поэтому её очаровательную голову до сих пор держит шея, чью тонкую полупрозрачную кожу император стремится как в помешательстве зацеловывать на пути к груди с неприметно-голубыми руслами венок. Кузко всё такой же ребенок, переданный во внимательные женские объятия — раз за разом силится вспомнить безымянную кормилицу, наверняка лучшую из женщин империи, черты которой в памяти безнадежно стерты и недостижимы. С Чель картина всякий раз неотвратимо дополняется.