искренность

Кузко, ранее праздно спящий до полудня, просыпается первее неё, и в следующий раз небо наверняка рухнет на их несчастные, набитые тайнами головы. Полусидит на ложе, пока слуги не вторглись в покои для проведения утреннего туалета, переводит на неё тот-самый, тихо посверкивающий мыслью взгляд, когда Чель размыкает веки, и без слов улыбается одними уголками губ — будто хранит самую удивительную тайну на Земле, способную потрясти мир. А следующей ночью ничего не случилось. Разве только закрытая трапеза для узкого круга приближенных, главных лиц государства, возлежащих вдоль стола, что ломится от яств — родных и заморских. Черный маис, жгучий перец рокото с говядиной, фазан, фаршированный красной капустой и диким рисом, фруктовые тарелки — личи, манго, маракуйя, а по кромке украшают виноградные грозди кишмиша. — Советница? — заходит разговор о её прошлом, он переспрашивает, раз уж произнесенное слово упало на слух. Что ж, не секрет, что у него весьма натянутые отношения с оными. — Скорее доверенное лицо, — поправляет она. — Мошенница, — Кузко вспоминает детали рассказа и дополняет, не обвиняя, дожидаясь реакции. Это слово подразумевалось, но не было сказано ни разу. — Авантюристка, — снова сглаживает углы Чель. — Прости, что не ношу с собой твою визитку, — и, в конечном итоге, император виртуозно переводит всё в легковесную шутку, безобидно переворачивая игру, когда поведанного становится более чем достаточно. — Скажем, я умею обращаться с богами... надлежащим образом. Это мой профиль, — Чель лежит на раскиданных подушках, продавливая набивку упершимся локтем и ощущая, что подходит время. Солидные господа погружаются в податливых слуг, путаются в слоях одежд и сминают пальцами кожу для исполнения последней оставшейся прихоти, что роится в их умах с самого начала вечера. Мистерии для богов, чьи имена в страсти забыты. Чель в свое время ловко манипулировала пороками и чувствует себя здесь как рыба в воде. Рубиново-темная жидкость в золотом кубке горячит плавно, и остаток глотков она совершает одним. Кузко громогласно усмехается, расположившись рядом на боку, когда его рот услаждает насыщенно-сладкий вкус мягких, чуть переспелых ягод физалиса. С ритуальной боем барабанов нарастают чужие, будоражащие сознание всхлипы и утомленные кряхтения, и император символически убирает длинные пряди Чель, что чернее вселенского Ничто, а сквозь взволнованную пелену на его полуприкрытых глазах играют блики невыразимой, гениальнейшей проделки. Эта инфернальная способность произносить ужасные, правдивые вещи нарочито ласковым, чистым голосом… — Еще и фантазерка. На земле нет богов, кроме меня. И не сказать наверняка, что пьянит больше: редчайшее вино из королевского погреба, подобранное в соответствии лишь с его вкусом, или триумфальное, абсолютное ощущение собственной правоты, когда Кузко, близко наклоняясь так, что бирюзовые сережки в движении ловят свет свечей, обхватывает её под плотное плечо и, будто лишь единственным существующим в мире желанием, привлекает к себе для поцелуя, влажнеющего на теле языка — естественного, как само дыхание. Пластичный и хлесткий, в предвкушении разрядки император для опоры оплетает её верхнюю ногу своей, как это делают молодые ивовы прутья в нависшей над водоемом кроне — при малейшем давлении в ответ отражающие любой удар. «Неповторимый шарм, пять литров концентрированной голубой крови и желание... любви. Взбалтывать всю ночь напролет, но не смешивать». "Недостижимо согласие разума и сердца," — закрепляет вслух произнесенный постулат иссушенный учитель-философ, в пух и прах разочаровавшийся в мудреных книгах, на которые затратил десятилетия жизни. И, кажется, это единственное утверждение из его уст, в искренности которого с удивительной, не свойственной сверстникам проницательностью юный эксцентричный император не усомнился. Кузко скептически складывает руки крест-накрест с высоты собственного изворотливого ума от надуманных ограниченным мозгом границ. — Прям уж недостижимо. Сам додумался, или кто подсказал? — утвердительно усмехается между мыслями, как если бы заранее вынес приговор о профнепригодности, даже не снизойдя записать подобную лабуду в свиток. Смысл слушать треп остальных — за всю жизнь они выучились только проигрывать, убивать малейшее желание еще в зародыше. Уж он-то умнее, хитрее, внял мудрости предков и не допустит тех ошибок, которые были допущены до него этими знатными олухами с доставшимся после тщетных усилий разбитым корытом, чья воля в труху истоптана планами склочной родни. Докажет обратное на своем примере; сделает то, что до него так и не смогли, не будь он императором. "Чем сильнее я становлюсь, тем слабее вы". Бронза — слишком мягкий металл для клинков. Парированные удары бряцают в акустике зала и привычным сопротивлением отдаются в кисть. На тренировочном бою Кузко целится в открывшиеся места, избегая прямых столкновений, которые раскололи бы обе фалькаты. Живо уворачивается, осыпая в ответ ложными выпадами капитана личной гвардии, и старается вернуть долгожданную инициативу, чтобы зайти в бок. Разыграть несколько ударов. И почти поразить дважды, замахнувшись в пяти сантиметрах от шеи. Красота правильного, последнего броска, отмеряя вечность, растягивается по секундам. (Главный секрет успеха в фехтовании: не дать сопернику понять о своих намерениях. Так и в политике. Пусть не сомневаются ровно до того момента, пока он не уберет всех неугодных на своем пути.) Его удел триумф и изобилие. Его судьба, ни на чью не похожая — достойна изумительно сложенной легенды, а не жалкого театрального эпизода с посредственно играющими актерами. Так творится история. Ведь Кузко, попадая в избранный момент, смеётся, как не смеялся никто за всю историю человечества. Самонадеянно ухмыляется будущему, видя свое отражение в бронзе полированного ритуального гонга, что отбивает конец боя — и загадывает самые счастливые погожие дни. Осиротевший с детства юный господин не преодолел до конца налет нежной андрогинности, а покуда страна заменяет ему мать, власть его безгранична. Любимый солнцем и им же коронованный, он возводит тиранию золота на новый уровень — навязывая свою власть на иные близлежащие территории не под покровительством Инти. Дипломатией или грубым ультиматумом — это зависело целиком и полностью от вождей разрозненных между собой племен. Кузко же не дикарь. Он не требует бассейн крови, чтобы радостно плескаться в нем с видом умственно отсталого. Говорит, в жизни не испытавший ничего даже приблизительно похожего на стыд, оборачивается за спину почти как предатель с точащей душу тревогой, едва силуэт Чель мелькает застывающей тенью в зале собраний: — Воевода будет в восторге, когда услышит, что я занялся благотворительностью за счёт излишков армейского провианта, — накануне военного совета сосредоточенного его, склонившегося над тактико-стратегическими планами, над картой земель империи и граничащих с ней соседей вплоть до самой захудалой деревушки, почти не узнать. — Так и вижу, как его лицо превращается в изюм. Но кому какое дело? Решать-то мне. У немногочисленных людей его эшелона есть исключительное, зарегистрированное право на монологи. Кузко озвучивает это вслух, при ней, будто бы лишая себя выбора повернуть назад. Смущающая до носков проблема ещё и в том, что императору с некоторых пор не все равно на невзгоды подданых, что ранее вызывали одно зудящее раздражение на уровне донимающего комариного укуса. В их светском мире у каждого в приоритете лишь свои интересы, но император должен поступать на благо и знати, и простого люда. Сложнее всего сохранять баланс, будто на отточенно-остром лезвии бритвы. В цветущем сезоне во славу обильного урожая на жертвеннике никого не убьют, и это кардинально меняет веками установленный уклад. Он — новатор, не классик; достойная и достаточная причина одновременно боготворить в той же степени, сколько и ненавидеть. — Вот как? Может, и не стоит браться, — интонации Чел вкрадчивы и насмешливы, когда, следя за приятно ошеломлённой реакцией, она юрко вклинивается между субтильной фигурой и военными свитками. — Сейчас далеко не подходящее время. А попытка уже ценна. Она елейно гладит по еще юношеской щеке, таки ни разу не заросшей щетиной, заставляя забыть все слова разом. — Пытаются неудачники, а я издам указ, — только лишь роняет Кузко над ухом, перед этим едва ощутимо взяв Чель за предплечье: "неужели ты допускаешь мысль о том, что я спасую?". А затем вдохновенно обнимает её, фигуристую и плавную, растворяя в тепле львиную долю робости, извращенной сарказмом. Порой кажется, что он может делать всё, кроме как покидать пределы воздвигнутого в вышине гор богатого отцовского дворца, будто тронутого благословляюще проклятой дланью тиранического царя одной далекой, почти мифической цивилизации. И кто, как не император, знает, что в огромном дворце с прислугой и стражей можно чувствовать себя в западне. — Ветхая коряга что-то замышляет? Помнится, в прошлом ей преподали хороший урок. "Изма, возвращайся, яда-яда-яда, у нас без тебя все разваливается". Мы с канцлером пригласили её обратно и поставили на самую бесполезную должность министра образования. Черт, в десятый раз масштаб иронии еще смешнее. Но если она замыслит какую-то глупость, то лучше всего, чтобы это происходило под боком, чем если он узнает о бессмысленном мятеже последним, когда примутся штурмовать стены дворца. Кузко способен смеяться по-детски жестоко, будто это очередной виток нескончаемой партии, в которой ему не светит проиграть, смеется как с комедии абсурда, невозможной в его сладостной жизни. И всё получается играючи, в ритме импровизированного танца с торжественной грациозной пластикой, где не предугадать следующее движение. Юный император устраивает жизни, танцуя, и разрушает их, танцуя. А Чель, босоногая и симпатичная до такой степени, что это можно принять за наглость, как никто вписывается в его па.             Хотя, конечно, дело не только во внешности. — Ты не дочь вождя из провинции, которую выдают силой и навязывают мне. Но... это как раз самая замечательная вещь о тебе, — он не договаривает, что каждая следующая девица пустее и несноснее предыдущей. — Отличные новости. Потому что мне бы не пошла корона. А вот остальное твое золото на мне смотрится превосходно. — А мы ведь только определились с эскизом. Вредина. Забавно — при всей неукротимой, чисто деловой (вовсе нет) тяге к несметным богатствам, Чель как никто разделяет, каково это, когда тебя судят по обложке, когда никому нет до тебя дела, когда в итоге становишься заложником образа и худших из принятых решений. Пускай проницательность и чувство юмора его вовек не отказывали, Чель, мошенница и вертихвостка, какой свет не видывал, одна из немногих, кто имеет представление, что за этим нахальным самодовольством скрывается — как знаток людской натуры и как наиболее приближенное лицо к императору, тревоги которого наедине с ней не могут остаться секретом. Человек, способный словом сравнять с землей. — Эй, только без обид. А то вы любите в случае чего слюнявить сандалии. Серьезно, мне потом после этого по нескольку раз моют стопы. — Я обольстительный эпатажный ягуар, — смеется Кузко перед зеркалом, прикладывая к своей фигуре преподнесенную в дар из дальней провинции пятнистую меховую накидку, что мягко, покладисто ерошится между аристократичными его пальцами. — Закопать топор войны, раскурить трубку мира и все такое прочее. Неужто вы забыли, со своими междоусобицами, как оно делается? — что на уме — то и на языке, благо его претворяют по-юношески мягкие, манящие уста. Император терпеть не мог, когда его беспокоили по пустякам. — Всем приказано веселиться, иначе прольется кровь. Мы же не хотим портить чудесный вечер, верно? И не мог терпеть упадок духа. На бис! Ныне его улыбка, обращенная к подавляющему большинству, скорее снисходительна и ленива — не по возрасту обзавелась оттенком меланхолии. Император взрослеет, а копящиеся месяц по месяцу годы обнажают изворотливый острый ум и внезапные вопросы, на которые только предстоит найти ответы. И отнюдь не все из них обрадуют. Как даровать милость так, чтобы никто не счёл это за слабость. Ещё не хватало какому-то олуху при дворе поверить в себя и в легендарную мысль о том, что им, императором, можно помыкать. Приходилось убирать с игровой доски фигуры раньше, чем они станут назойливой проблемой. Как делала Изма. Занятно было наблюдать, какой разыгрался трагический спектакль, когда тот же принцип применили к ней.             Он как испепеляющий солнечный луч, преломленный линзой, с которого неотвратимо начинается пожар.             Вставшая комом произнесенная низкопробная ложь, на которую все равно не поведутся.             Крышка её гроба, которую захлопнут со всей собственнической ненавистью. — Наместник и министр Телатки подозрительно спелись между собой. Я пустила слухи, что министр сельского хозяйства устраивает дополнительные поборы себе на загородный коттедж, — она располагает себя на комфортной тахте и напевает, свесив босую ногу с тянущим вниз роскошным бедром. Высматривая Кузко, отодвигает край пурпурно-красной туники, скользит аккуратно отросшими ногтями по груди, оголенной вырезом приплывшего из-за океана чужестранного шифонового одеяния, что расшит точками стеклянного бисера. — Вокруг такой разлад. Кто же поможет во всем разобраться? Чель, чужачка, в прошлом облетевшая чуть ли не каждую вторую крышу в полисе с добрым кулем ворованных драгоценностей за пазухой, прижилась в гуще местных интриг и теперь со скуки развлекает себя сплетнями, словно потерявший счет времени гость, которому забыли напомнить, что он засиделся, и в нужный момент недвусмысленно указать на дверь. По крайней мере, раньше так оно и было. Император, само собой, не из тех простачков, что теряет голову и пускает слюни, дай только обольстительной девушке хотя бы частично обнажиться. Но это Чель, что хороша подобно тысячам выкрикам богинь-девственниц, и отвести взгляд он не может, словно под заклятьем самого вероломного из шаманов непокоренных варварских краев — поэтому лишь подходит ближе, поэтому ноги сами несут. Не хватит и десятиминутной песни, чтобы донести весть о том, что всё самое лучшее на земле принадлежит… — Просто курам на смех, — Чель — обволакивающий жар тропиков, что опаляет изумрудно-зеленую листву и мокрые речные камни. Чель, наверное, наверняка, стоила целого мира, которому только суждено узнать о нем, о ниспосланном сыне солнечного бога. Кузко созерцает её во всей великолепной, дух захватывающей статике и придерживает рукой за сгиб колена, беспрепятственно проскальзывая к ней, минуя взглядом выдающиеся черты фигуры и четко останавливаясь на раскосых, тминово-карих глазах. Он продолжает, смотря, будто не в силах определиться, то на них, то на приоткрытые чувственные губы, что на вкус маняще и горячее красного перца: — Вроде взрослые люди, а совсем запутались. И тут третейским судьей в игру вступаю я. Дружу с каждым по отдельности. Лучшее предотвращение заговора — разобщение опасных связей. — Тут в игру вступаешь ты, — Чель говорит ему прямо в рот, негромко, но так, что слышно каждое слово, ласково проходясь ладонью по его превосходно уложенной гребнем любимой шевелюре. Таким, как Чель, из рода больных и нищих с беспрестанно пустыми карманами, не дано выбирать судьбу; судьба выбирает их — ладони отчаянно тянутся за чужим, чтобы уравнять шансы. Это и непостижимо, практически кощунственно, сближает её с императором, что родился под счастливой звездой. — Нелишне будет еще их натравить друг на друга, — Кузко приходится совершить над собой усилие, чтобы не подставить себя под её такие проворно-ловкие, невероятные пальцы и окончательно потерять лицо. И еще одно — чтобы не припасть к идеально округлой груди, хотя искушение практически непреодолимо. Он снова поднимает голову на уровень её ждущих глаз, когда она смеется своим невероятным заливистым голосом. Это было самое добивающее, самое коварное из их развлечений — игра в игру. Всё может оказаться в любой момент искусно разыгранным блефом. И легендарный император, отмеченный благословением Виракочи, способный усмирить разъяренную толпу, с напускной, ничего не значащей уверенностью кривит губы, следуя каким-то совершенно туманным доводам рассудка, кои лишь боги одни разберут, и это посекундно всё больше и больше походит на бесконечное падение в пропасть. — Не забыть бы на досуге, со всеми этими военными смотрами. На дух не выношу муштру. — Ведь в твоем вкусе горячие ванны, крепленные вина и мягкие удобные подушки, — Чель между тем лениво отпускает необидную остроту, как если бы не её интересовало то же самое, не пытаясь попасть в какое-либо из слабых мест. Самым слабым его местом она успешно распоряжается и блистает прямо сейчас. Собой. И император был бы дураком, если бы не знал того о себе: лишь невозможно озорливо трется носом об её острую скулу, делая вид, что так задумано, грубо и неминуемо промазав. Вот бы знать наверняка, кого она больше любит: его или его золото. — Определенно. Пялиться на перестраивающиеся шеренги так увлекательно, что от одного упоминания я сейчас усну, — вдруг отвлеченный своими мыслями, Кузко парирует и беспечно посмеивается болезненно отзывающейся в голосе высокомерной юностью и ядом. Бенефис его ёрничания в вековечном монологе с миром. «Вы все бросили меня одного, и вам, пока служите мне, не расплатиться и до конца дней». Мысли же Чель абордажными крюками, заброшенными в сгущающуюся пустоту, отчаянно цепляются за неспокойный мечущийся разум. — Ради всего святого и несвятого… — хохочет она и, машинально вскинув ногу, лишает путей к отступлению — хватает за затылок и смачно затыкает своими полными кораллово-розовыми губами. Чель с уверенностью может сказать, что на такие веские аргументы у Кузко всякий раз не находится воли её перебить.             Кузко, если честно, к этому даже не стремится. — Шоколад ведь еще и афродизиаком считается. Попробуй, это вкусно, — он делится им с Челью, сидящей на жесткой тахте, просто так, от хорошего настроения, а той не забыть вкус. Горьковатое, с характером и молотым перцем, слегка подслащенное бодрящее ритуальное варево и напиток королей. Император праздно жаден до приятных ощущений и вкусного, аппетитного ужина, и это, безусловно, первое, что стоит усвоить при дворе. А потом Кузко неожиданно для себя и для неё склонится, подберет полы несметно богатой багряной накидки, что широкая податливая ткань рукавов падет по локоть, пока его ладони опускаются на крепкие девичьи предплечья. Огибают их с угадывающейся заботой, как между строк. Он зашепчет непреодолимо ближе: — Два часа в купальне с лепестками роз и пионовое масло для массажа. Отрелаксируемся по-полной, — и чуть отдаляется, произнося со всей взвешенной, рассудительно-топорной нежностью во взгляде, на какую только способен: — Ты вытянула счастливый билет. — Думаю, у нас все шансы вытянуть что-нибудь еще, — Чель призывно гладит себя по бедру и предсказуемо произносит то, что не может не произнести. — Скромница как всегда. До самого конца. Очарованный моментом, ими самими, император утыкается губами в висок, в милейшую кожу Чель цвета свернувшейся крови, и неизбежно, чутко поднимает вместе с собой вверх, последовать за ним через иные комнаты. Разделить скоротечно лучшее время. Чель про себя беззвучно ухмыляется, когда после омовения в тихий час он, взгромоздившись головой на дородную упругую грудь, сквозь дурной сон взволнованно, тщетно ищет её руку, и в итоге подхватывает широкую узловатую ладонь. А спустя еще немного падает в тягучую дрему сама. Ей снится сон, в котором они засыпают вместе.